Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Валерий Генкин, Александр Кацура. - Лекарство для Люс

Скачать Валерий Генкин, Александр Кацура. - Лекарство для Люс

    Окончив коллеж, он болтался без дела.  Иногда  помогал  дяде  продавать
цветы. Но вот Симона привела его в театр Шатле, в студию  самого  Жан-Поля
Моро. Тому был нужен мим.  Он  оглядел  хрупкую,  гибкую  фигуру  Пьера  и
удовлетворенно хмыкнул. Моро  оказался  прав:  у  Пьера  обнаружился  дар.
Жан-Поль открыл ему бесконечный мир  знаков,  образующих  язык  пантомимы:
зыбкий, как волны, шаг, птичий порыв кисти, скорбь белой маски лица.
   Началась "странная война". Моро забрали в армию, и  Пьер  привязался  к
старому актеру Этьену Жакье. Жакье дал ему роль в  готовящемся  спектакле.
Отрава драматического театра оказалась еще острее. Сладкой тайной  звучали
для Пьера имена Станиславского, Мейерхольда,  Пискатора.  О  Станиславском
рассказывал  Владимир  Соколов,  который  вел  занятия   по   сценическому
мастерству. "Смотрите сюда. - Соколов поднимал над головой коробок спичек.
- Сосредоточьтесь на этом предмете. А теперь представьте,  вы  -  спички!"
Деревенея, Пьер ощущал себя  тонким,  оструганным.  Он  лежит  в  холодном
сумраке, прижатый к жестким  своим  собратьям,  и  его  далекий  маленький
затылок обмазан горючей коричневой массой. Но вот брызнул  свет,  огромные
пальцы хватают его, затылок больно чиркает о шершавую стену. Шипение и жар
окутывают голову, чернеет и гнется тело.
   Этьен Жакье стал для Пьера пророком.
   - Мальчик мой, - говорил он во время бесконечных прогулок по  весеннему
Монмартру,  -  театр  -  это  корабль.  Вольный  ветер  раздувает   паруса
занавесей, колосники - наш рангоут,  сеть  задника  и  канаты  -  такелаж.
Софиты - это горящие иллюминаторы, и даже галерка созвучна галере.  Каждый
вечер ее заполняют рабы и пираты, жаждущие чуда - свободы  и  нежности.  И
спектакль снимается с якоря, чтобы подарить  им  это  чудо...  Театр  выше
жизни, Пьер. Я выхожу на сцену, чтобы не  участвовать  в  грубой  комедии,
которую называют реальной жизнью.
   Накануне его дебюта война перестала быть "странной". Немцы  хлынули  на
Париж.
   Пьер стоял в толпе на Елисейских полях. Старик в берете повторял:
   - Франция, наша Франция... - по его щекам катились слезы.
   "Человек одновременно актер и  зритель  в  театре  жизни.  Он  живет  и
наблюдает себя со стороны. Живет, но знает, что умирает. Жизнь - это  игра
в предание смерти". Какими мудрыми казались  Пьеру  эти  слова  Жакье.  Но
однажды он спросил, не правильней ли было бы на  время  оставить  театр  и
сражаться.
   - Весь мир сейчас сражается, - отвечал Этьен, - и весь  мир  играет.  Я
знаю, мы кажемся чудовищами,  озабоченными  только  своим  делом  -  делом
комедиантов, безразличных к борьбе. Но у нас свое поле боя - сцена. Ставка
в нашей игре - величие духа родины.  Духа  Мольера,  Корнеля,  Расина.  Мы
поднимем на щит героическое прошлое Франции.
   Слова  старого  актера  убедили  Пьера.  Со  страстью  включился  он  в
постановку "Сида".
   - Премьера будет 14 июля, - говорил Этьен, захлебываясь от возбуждения.
- Представляешь, какой эффект!
   За неделю до премьеры к Жакье пришел немецкий полковник.
   - Комендатура, - сказал он, - возлагает на вас ответственную и почетную
миссию: постановку оперы "Золото Рейна".
   - Но я никогда не ставил опер, я не смогу! - возразил бледный Жакье.
   - Ваша скромность делает вам честь, мсье, но  в  настоящую  минуту  она
совершенно неуместна.
   - Я... я очень занят. Я ставлю "Сида".
   - Корнель подождет, - спокойно  ответил  немец.  -  Вы  будете  ставить
Вагнера.
   Через неделю, 14 июля 1940 года,  Пьер  навсегда  ушел  из  театра.  Он
выбрал другое поле сражения.


   Идет бой. Каждый из двенадцати пэров дает урок маврам.  Перед  Роландом
вырастает волосатый язычник Шернобль. Сейчас,  сейчас  обрушится  на  него
страшный удар Роландова меча  -  Дюрандаля.  Рассказчик  подкрадывается  к
этому мгновению, как лис к курятнику:

   Прорезал меч подшлемник, кудри, кожу,
   Прошел меж глаз середкой лобной кости,
   Рассек с размаху на кольчуге кольца
   И через пах наружу вышел снова...

   Жонглер взял с хозяйского стола кубок и отпил вина.
   А потом уже обыденно будничная работа,  и  голос  его  ровен,  а  жесты
ленивы. И рубит он, и режет Дюрандалем, большой урон наносит басурманам, и
руки у него в крови, и панцирь, конь ею залит от ушей до  бабок.  А  рядом
грубоватый  Оливье  крушит  неверных  обломком  копья.   И   певец   снова
воодушевляется. Он вращает над головой арфу и говорит, отвечая  на  вопрос
Роланда, почему столь необычно его, Оливье, оружие: "Я бью арабов, недосуг
мне доставать из ножен меч!" Добрый  смех  приветствует  рассказчика.  Все
пьют, и он пьет. И хохочет со всеми: "У него нет... ха-ха-ха... Времени  у
него нет, некогда ему... Ха-ха, он их оглоблей!"
   И вдруг посерьезнел.

   Взглянуть бы вам, как копья там кровавят.
   Как рвутся в клочья и значки и стяги,
   Как в цвете лет французы погибают!
   Ждут матери и жены их напрасно,
   Напрасно ждут друзья за перевалом.
   Аой!

   Роланд трубит в свой рог, призывая дядю-императора на помощь.  И  голос
певца напряжен и звонок и полон боли и отчаяния, потому что  медлит  Карл,
дурачимый Ганелоном, мешкает с выходом на подмогу.

   Уста покрыты у Роланда кровью,
   Висок с натуги непомерной лопнул.
   Трубит он в Олифан с тоской и болью.

   Но нет еще Карла, а рядом умирает Оливье. Ах, край  французский,  милая
отчизна, увы, твоя утрата велика!
   Глаза Алисии блестят слезами, мужчины хмурятся и закрывают лица.
   Последний  бой.  Роланд  с  архиепископом   Турпеном   принимают   удар
четырехсот сарацин. Натиск отражен, и среди тысяч трупов  лежит  умирающий
Роланд. И он поет элегию своему  верному  Дюрандалю,  перед  тем  как  его
уничтожить. Жонглер, перебирая струны, заводит речитатив:

   Мой светлый Дюрандаль, мой меч булатный,
   Как ты на солнце блещешь и сверкаешь!..

   И мужчины уже не скрывают слез.
   Тщетно бьет Роланд мечом о скалы. Сокрушается камень,  но  не  зубрится
Дюрандаль. И, обессилев, вручает рыцарь свою перчатку архангелу  Гавриилу,
уносящему его душу.
   Певец умолк. Молчала восхищенная зала. Наконец поднялся Жиль де Фор:
   - Отдохни, Жоффруа, отдохни и подкрепи себя пищей.  Потом  ты  окончишь
свою песнь, ибо нам хочется знать, как  принял  великий  Карл  известие  о
смерти любимого племянника, как отомстил он арабам, как  осудил  изменника
Ганелона и что сталось с прекрасной Альдой - нареченной невестой  Роланда.
Но чтобы ты знал, сколь любим мы твое искусство, вот тебе  награда.  Прими
ее сейчас, не будем дожидаться конца твоего рассказа - я уверен, он  будет
не хуже начала. - Жиль де Фор нагнул голову и снял с себя тяжелую  золотую
цепь.
   Жоффруа опустился на колени и сорвал с плеча  обезьянку,  чтобы  та  не
мешала барону.
   - Спасибо, сьер рыцарь, мы с Матильдой старались.
   Барон расплылся в улыбке, оживившей его тонкие бледные губы,  и,  надев
цепь на шею  певцу,  слегка  подтолкнул  его  к  подоспевшему  дворецкому,
который повел Жоффруа вдоль длинного  стола.  Однако  высокородные  гости,
успевшие осушить слезы, а заодно и кубки,  как  бы  невзначай  расставляли
локти,  так  что  бродяге-актеру  не  сразу  нашлось  место.  Наконец   он
пристроился в самом конце стола возле юного пажа графа  де  Круа.  Пьер  с
интересом рассматривал жонглера из своей ниши:  талант  поразительный.  Уж
он-то знал в этом толк.
   Между тем пир разгорелся с новой силой. Женщины, по наблюдениям  Пьера,
не отставали от мужчин, уписывая пироги с начинкой из  жаворонков,  зайчат
на деревянных спицах, нежных карпов, запеченных в дубовых листьях, жареную
свинину с репой, запивая все это  тягучим  красным  вином.  Наконец  слуги
обнесли всех медными тазами с водой для омовения рук. И потекла беседа.
   - Не удивительно, что подвиги Роланда находят отзвук в сердцах рыцарей:
он им образец и доблести, и долга, и верности. Но что  в  рассказе  нашего
жонглера могло привлечь прекраснейшую даму? Ведь женская душа устроена  не
в пример грубым мужским натурам - туго натянутой струной  откликается  она
на человеческие муки, а искусный  Жоффруа  так  живо  изобразил  страдания
искалеченных и умирающих бойцов, что это не могло не причинить  вам  боли,
благороднейшая Алисия, - сказал де Тардье.
   - Вы правы, Морис, - отвечала Алисия, - я сострадала Роланду и  Оливье,
но в этом и наслаждение  от  искусства,  подаренного  нам  Жоффруа.  Через
страдание мы постигаем блаженство.
   Граф де Круа поднял пьяную голову:
   - А я, благородные сьеры, об одном  сожалею:  не  волен  я  кинуться  в
страшную сечу и спасти храбрейшего из  храбрых...  Объясните  мне,  гордые
рыцари, почему не могу я быть вместе с Роландом? Где тот конь, что отвезет
меня в Ронсевальское ущелье? - В глазах де Круа заблестели слезы.
   - Нет таких коней, граф, -  сказал  де  Тардье,  -  судьба  же  Роланда
прекрасна и возвышенна.
   - Судьба, судьба, - пробормотал де Круа, - я не верю в нее и  не  желаю
ей подчиняться.
   - Не кощунствуй! - сурово произнес аббат Бийон. -  Господь  справедливо
распорядился за нас, нам же остались деяния к вящей его славе. Ни прошлое,
ни будущее не в нашей власти.
   - А вы, святой  отец,  -  заговорил  Жиль  де  Фор  с  некоторой  нотой
брезгливости, - что вы нашли в словах Жоффруа?
   Аббат вскинул голову и с достоинством ответил:
   - Что могу я черпать в этой славной песне, кроме благочестия и  веры  в
силу господа, вложившего Дюрандаль в Роландову десницу, дабы  тот  поразил
язычников. И, укрепившись в вере, я возвращаюсь из тех героических дней  в
наше бренное настоящее, чтобы - увы! - убедиться, что даже цвет  рыцарства
начинает забывать о святом своем предназначении, о беспощадности к  слугам
дьявола...
   - Что вы имеете в виду, отец Бийон? - мрачно перебил его Жиль де Фор.
   - Не настаивайте на ответе, ибо я слишком  чту  законы  гостеприимства,
чтобы ответить на ваш вопрос без криводушия и лукавства, и слишком  сильна
во мне вера...
   - Укрепленная фигляром Жоффруа?
   - ...и слишком сильна во мне вера, - не замечая издевательской реплики,
продолжал Бийон, - чтобы укрыть от вас свои мысли.
   - Так откройте их, святой отец, откройте их! Тем более  что  я  заранее
знаю, о ком пойдет речь.
   - Да, о ней, о гнусной колдунье, о сатанинской змее, свившей  гнездо  в
сердце рыцаря, некогда благочестивого и безупречного.
   - Радуйся, монах, она уже в подземелье!
   - Это ты должен ликовать, что одержал победу над бесом искушения.
   - А я ликую! Я ликую, ха-ха-ха. Видит бог, как я весел. -  Барон  сгреб
со стола серебряный кубок, мгновенно наполненный верным Ожье, и осушил его
залпом.
   Лицо Бийона, багрово-красное от вина и гнева, поворачивалось, излучая в
зал самодовольство. Взгляд его споткнулся о Пьера, пробежал чуть дальше  и
вернулся. В следующий миг аббат нагнулся  к  Жилю  де  Фору  и  забормотал
что-то ему на ухо. Хозяин замка повернулся  в  сторону  очага,  глаза  его
впились в Пьера. Вздрогнула и  остановилась  картина.  Лысина  дворецкого,
склоненная к белому пятну  на  фоне  резной  высокой  спинки.  Остраненная
улыбка Мориса. Изумленные брови Алисии.  Туповатое  любопытство  в  пьяных
глазах графа де Круа.
   - Эй, взять его! - Жиль де Фор тянул палец к очагу,  а  правая  рука  с
кубком снова вознеслась к услужливому ковшу кравчего.
   Пьер увидел вырезанный тенью острый кадык под серебряным донцем.
   - К Урсуле его! Ей там скучно. Ха-ха-ха!
   Два жарких потных тела стиснули его  между  собой,  потащили  к  стене.
Метнулась рука Алисии - и опустилась, перехваченная Морисом де Тардье.  За
креслом хозяина скорчилась запятой худенькая фигурка  Ожье.  Стало  совсем
тихо.
   - А теперь послушаем конец твоей  истории,  Жоффруа,  -  сказал  барон,
отвернувшись от Пьера и опустив руку.


 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0435 сек.