Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Триллеры

Жак Казот - Влюбленный дьявол

Скачать Жак Казот - Влюбленный дьявол

     Я повторил свои  клятвы,  осыпая  ее  руки  страстными  поцелуями.  Она
продолжала  настаивать  на  своих  опасениях.  В  пылу  спора  наши   головы
сблизились, губы встретились... В эту минуту кто-то с  необыкновенной  силой
дернул меня за край одежды. Это была  моя  собака,  недавно  подаренный  мне
молодой дог. Каждый день я давал ему играть моим носовым  платком.  Накануне
он убежал из дому, и я велел привязать его, чтобы предупредить новый  побег.
Сейчас он сорвался с привязи, чутьем нашел меня и  потянул  за  край  плаща,
чтобы выказать свою радость и вызвать меня на игру. Сколько  я  ни  старался
отогнать его рукой и окриком, это было невозможно. Он носился  вокруг  меня,
бросался ко мне с лаем; наконец, побежденный его  назойливостью,  я  схватил
его за ошейник и отвел домой.
     Когда я возвращался в беседку к Бьондетте, меня догнал слуга, шедший за
мной по пятам, и доложил, что обед подан. Нам ничего  иного  не  оставалось,
как сесть за стол. Бьондетта могла показаться смущенной. К счастью, мы  были
не одни - третьим оказался  молодой  дворянин,  пришедший  провести  с  нами
вечер.
     На следующий день я вошел к Бьондетте, твердо решив  поделиться  о  нею
серьезными размышлениями, занимавшими меня всю ночь. Она была еще в постели,
я сел подле нее.
     - Вчера, - начал я, - мы чуть было не наделали глупостей, в  которых  я
бы раскаивался потом до конца своих дней. Моя мать во что  бы  то  ни  стало
хочет, чтобы я женился. Я не могу принадлежать никому, кроме тебя, но вместе
с тем, без ее ведома, не могу взять на себя никаких серьезных  обязательств.
И так как я уже смотрю на тебя, как на свою  жену,  дорогая  Бьондетта,  мой
долг - относиться к тебе с уважением.
     - А разве я не должна в свою очередь уважать тебя, Альвар? Но не  будет
ли это чувство ядом для любви?
     - Ты ошибаешься, - возразил я, - оно послужит ей лишь при правой.
     - Хороша приправа, от которой у тебя делается такое  ледяное  выражение
лица, да и я сама чувствую, что каменею. Ах, Альвар, Альвар! К счастью, я  в
этом ничего не смыслю, у меня нет ни отца, ни матери, и я хочу  любить  тебя
всем сердцем, без таких приправ! Ты обязан считаться со своей  матерью,  это
естественно. Но разве  недостаточно,  чтобы  ее  воля  скрепила  союз  наших
сердец? Для чего нужно, чтобы она ему предшествовала? Предрассудки  возникли
у тебя вследствие недостатка просвещения. Рассуждаешь ты или нет, все равно,
они  заставляют  тебя  поступать  непоследовательно  и  странно.   Повинуясь
истинному долгу, Ты возлагаешь на себя  и  другие  обязательства,  выполнить
которые невозможно или бессмысленно. Наконец, ты позволяешь  увести  себя  с
пути, который приведет тебя к обладанию самым желанным предметом Ты  ставишь
наш союз, наши отношения в зависимость от чужой воли. Кто знает,  сочтет  ли
донья Менсия мое происхождение  достаточно  знатным,  чтобы  войти  в  семью
Маравильяс? Быть может, она пренебрежет мной! Или мне придется получить тебя
не от тебя самого, а  из  ее  рук!  Кто  это  говорит  со  мной  -  человек,
предназначенный овладеть высшим познанием, или мальчик, спустившийся  с  гор
Эстрамадуры? И неужели я не должна проявлять щепетильность, когда вижу,  что
с другими считаются больше, чем со мной? Альвар, Альвар! Так много говорят о
любви испанцев; на самом деле гордость и спесь всегда будут  у  них  сильнее
любви.
     Мне доводилось видеть немало странных сцен; но такой  я  не  ожидал.  Я
хотел было оправдать мое уважение к матери; это предписывал мне долг  и  еще
более - благодарность и привязанность. Но она не слушала меня.
     - Я недаром стала женщиной, Альвар: ты получишь меня от меня самой, и я
тоже хочу получить тебя от тебя самого. Донья  Менсия,  если  она  настолько
безрассудна, сможет высказать свое неодобрение потом. Не говори  мне  о  ней
больше ни слова. С момента, когда ты  начал  уважать  меня,  себя,  всех  на
свете, я чувствую себя более несчастной, чем когда ты ненавидел  меня.  -  И
она разрыдалась.
     Я чуть было не бросился к ногам Бьондетты, чтобы попытаться обезоружить
ее несправедливый гнев и осушить слезы, один вид  которых  приводил  меня  в
отчаяние. Но, к счастью, гордость удержала  меня  от  минутной  слабости.  Я
вышел из комнаты и направился в свой кабинет. Если  бы  в  эту  минуту  меня
заковали в цепи, мне оказали бы большую услугу. Наконец, опасаясь  за  исход
этой внутренней борьбы, я выбежал из дому и устремился к своей гондоле.
     - Я еду в Венецию, - крикнул я одной из служанок Бьондетты,  попавшейся
мне навстречу. - Мое присутствие там необходимо в связи с процессом, начатым
против Олимпии. - И я уехал, терзаемый беспокойством, недовольный Бьондеттой
и еще более - самим собой, ибо ясно видел, что мне остается  выбирать  между
подлостью или отчаянным безрассудством.
     Подъехав к городу, я остановился у первого же  причала.  С  растерянным
видом я блуждал по первым попавшимся улицам,  не  замечая,  что  надвигается
ужасная гроза и мне следует поискать себе убежища.
     Дело  было  в  середине  июля.  Вскоре  разразился  сильнейший  ливень,
смешанный с градом. Увидев перед собой раскрытую дверь, я устремился в  нее:
это оказался вход в церковь большого францисканского монастыря.  Первая  моя
мысль была: какой  потребовался  исключительный  случай,  чтобы  я  зашел  в
церковь впервые за все мое  пребывание  в  Венецианской  республике.  Второй
мыслью было упрекнуть  себя  за  такое  полное  забвение  своих  религиозных
обязанностей.
     Желая отвлечься от этих размышлений, я  стал  рассматривать  картины  и
статуи, находившиеся в церкви; с любопытством обошел хоры, неф и очутился  в
конце концов в боковой часовне, слабо освещенной лампадой. Дневной  свет  не
проникал сюда. Внезапно  мои  взоры  привлекло  что-то  ослепительно  белое,
стоявшее в глубине часовни. Это был памятник. Два гения  опускали  в  черную
мраморную могилу женскую фигуру и два других гения в слезах склонялись подле
могилы. Все фигуры были из белого мрамора,  который  казался  еще  белее  на
темном  фоне.  Слабый  огонек  лампады  отражался  в  блестящей  поверхности
мрамора, и казалось, что фигуры светятся изнутри, озаряя сумрак часовни.
     Я  подошел  поближе,  чтобы  разглядеть  статуи.  Они   поразили   меня
безупречной пропорцией своих форм, выразительностью и тонкостью, с какой они
были выполнены. Я устремил свой взгляд  на  главную  фигуру.  Что  это?  Мне
показалось,  что  я  вижу  лицо  моей  матери.  Глубокая  скорбь,  нежность,
благоговение охватили меня.  "О,  матушка!  Не  для  того  ли  это  холодное
изваяние приняло твои дорогие черты, чтобы предостеречь меня, напомнить мне,
что недостаток сыновней нежности и моя беспутная жизнь сведут тебя в могилу?
О, достойнейшая из женщин! Ты сохранила все права на сердце своего  Альвара,
каким бы заблуждениям он ни предавался!  Он  скорее  тысячу  раз  пожертвует
своей жизнью, нежели нарушит долг  сыновней  покорности  -  он  призывает  в
свидетели этот  бесчувственный  мрамор.  Увы!  Меня  терзает  всепоглощающая
страсть. Я не в силах совладать с нею. Только что ты воззвала к моим взорам.
Обрати же свой голос к моему сердцу. Если  я  должен  изгнать  из  него  эту
страсть, научи меня, как это сделать, не расставаясь с жизнью".
     Произнеся эту горячую мольбу с глубоким волнением, я простерся  ниц  на
земле и ждал в этой позе ответа, который твердо  надеялся  получить,  -  так
велик был порыв охватившего меня чувства.
     Теперь я понимаю то, чего не в состоянии  был  понять  тогда:  во  всех
случаях, когда мы страстно молим  небо  о  поддержке  свыше,  чтобы  принять
какое-либо решение, даже если мольба наша остается без ответа, мы  напрягаем
все свои душевные силы в ожидании этой поддержки и тем самым  оказываемся  в
состоянии пустить в ход весь запас своего собственного благоразумия. Никакой
иной помощи я не заслужил, и вот что мне подсказал  мой  разум:  "Ты  должен
отдалить от себя свою страсть, поставив между собой и ею моральный  долг.  А
ход событий сам подскажет, что тебе делать дальше".
     "Да, - сказал я себе, поспешно подымаясь, - да, надо открыть свою  душу
матери и еще раз искать спасения в ее любящем сердце".
     Я вернулся в свою старую гостиницу, нанял карету и  без  долгих  сборов
отправился в путь по Туринской дороге, с тем чтобы через  Францию  добраться
до Испании. Но перед тем я вложил в пакет банковский чек на триста цехинов и
следующее письмо:

     "Моей дорогой Бьондетте.
     Я расстаюсь с тобой, моя дорогая Бьондетта, а это значило бы  для  меня
расстаться с жизнью, если бы меня не утешала надежда на скорое  возвращение.
Я еду повидать свою мать; воодушевленный пленительным воспоминанием о  тебе,
я сумею убедить ее и, получив ее согласие, вернусь заключить  союз,  который
составит мое блаженство.  Счастливый  сознанием,  что  исполнил  свой  долг,
прежде чем целиком отдаться любви, я посвящу тебе  остаток  своих  дней.  Ты
узнаешь, что такое испанец, Бьондетта. Ты сама  увидишь  по  его  поведению,
что, повинуясь долгу чести и крови, он так же свято соблюдает и другой долг.
Увидев благотворные следствия его предрассудков, ты уже не станешь  называть
гордостью то чувство, которое привязывает его к ним. Я не сомневаюсь в твоей
любви; она обещала мне полную покорность; лучшим подтверждением  тому  будет
это ничтожное снисхождение к моим намерениям, которые не  имеют  иной  цели,
кроме  нашего  общего  счастья.  Я  посылаю  тебе  деньги,  необходимые  для
содержания нашего дома.  Из  Испании  я  пришлю  тебе  то,  что  найду  хоть
сколько-нибудь достойным тебя, в ожидании того, пока самая  пылкая  нежность
не приведет навеки к твоим ногам

                                  твоего раба".

     И вот я на пути в Эстрамадуру. Стояло чудное время года. Казалось,  все
шло навстречу моему нетерпеливому желанию поскорее добраться до родных мест.
Издалека уже виднелись колокольни Турина, как вдруг меня обогнала запыленная
почтовая карета.  Она  остановилась,  и  я  увидел  сквозь  дверцу  какую-то
женщину, делавшую мне знаки и метнувшуюся к выходу.
     Мой кучер тоже остановил лошадей,  не  дожидаясь  моего  приказания;  я
выскочил из кареты, и  Бьондетта  упала  в  мои  объятия.  Она  успела  лишь
вымолвить: "Альвар, ты покинул меня!" - и лишилась сознания.
     Я отнес ее в свою карету, единственное место,  где  можно  было  удобно
усадить ее; к счастью, карета была  двухместной.  Я  сделал  все  возможное,
чтобы дать ей вздохнуть свободно, освободил  от  лишней  одежды,  стеснявшей
дыхание, и продолжал свой путь, держа ее в объятиях,  в  состоянии,  которое
легко вообразить.
     Мы сделали остановку в  первой  мало-мальски  пристойной  гостинице.  Я
велел перенести Бьондетту в самую лучшую комнату, уложил ее в постель, а сам
сел рядом, приказав принести нюхательную соль  и  капли,  которые  могли  бы
привести ее в сознание. Наконец, она открыла глаза.
     - Ты еще раз хотел моей смерти! -  сказала  она.  -  Ну  что  же,  твое
желание сбудется. - Какая  несправедливость!  -  воскликнул  я.  -  Какой-то
каприз заставляет тебя противиться предпринятым мною шагам, которые я считаю
разумными и необходимыми. Если я не сумею воспротивиться твоим настояниям, я
рискую нарушить свой  долг  и  тем  самым  подвергну  себя  неприятностям  и
угрызениям совести, которые  смутят  спокойствие  нашего  союза.  Поэтому  я
принял решение удалиться, чтобы получить согласие моей матери...
     - Почему же ты не сообщил мне об этом заранее, жестокосердый!  Разве  я
не создана для того, чтоб повиноваться тебе? Я последовала бы за  тобой.  Но
оставить меня одну, беззащитную, во власти  мстительных  врагов,  которых  я
нажила  себе  из-за  тебя,  подвергнуть  меня,  по  твоей  же  вине,   самым
унизительным оскорблениям!..
     - Бьондетта, объяснись! Неужели кто-нибудь осмелился...
     - А чего же им опасаться от создания моего пола, никем не  признанного,
лишенного всякой поддержки? Негодяй Бернадильо последовал за нами в Венецию.
Не успел ты исчезнуть, как он осмелел. С тех пор,  как  я  стала  твоей,  он
бессилен причинить мне вред, но он сумел смутить воображение моих  слуг,  он
населил твой дом  на  Бренте  созданными  им  призраками.  Мои  перепуганные
служанки разбежались. Разнесся слух, подтвержденный  множеством  писем,  что
какой-то злой дух похитил капитана гвардии короля Неаполитанского и увез его
в Венецию. Стали утверждать, что я и  есть  этот  злой  дух,  и  разосланные
приметы почти подтвердили это обвинение. Все в ужасе отвернулись от меня.  Я
умоляла о помощи, о сочувствии и  не  находила  их  нигде.  Наконец,  золото
сделало то, чего не могла добиться  простая  человечность.  Мне  продали  за
большие деньги плохонькую карету, я нашла людей, кучера, и вот я здесь...
 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0566 сек.