Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

ВИКТОР СМИРНОВ - Ночной мотоциклист

Скачать ВИКТОР СМИРНОВ - Ночной мотоциклист

 7

   - Шабашников ничего не говорил вам об Осееве?
   - Ничего. Я слышал, что  Шабашников  якобы  заподозрен...  Извините,  что
вмешиваюсь. Но Шабашников не способен совершить что-либо противозаконное.
   Мельком  оглядываю  фотографии  на  стенах.  Бесчисленные  снимки   жены:
маленькая полная девочка в кудряшках, с ямочками на щеках,  потом  маленькая
полная девушка с ямочками, потом женщина все с той  же  не  тронутой  годами
улыбкой и с теми же кудряшками.
   "Самого" не  видно  на  фотографиях,  только  два  сравнительно  недавних
снимка. Бывают люди, которых трудно представить  детьми,  и  Анданов  из  их
числа. У него не было младенчества, он не ползал перед объективом  на  голом
пузе и не ждал  птички,  которая  вот-вот  вылетит  из  круглого  стеклышка.
Длинное пальто,  барашковый  воротник,  руководящий  "пирожок"  на  затылке.
Таким, наверно, он появился на свет и сразу принялся  за  сортировку  писем,
телеграмм и другую общественно полезную деятельность.
   - Во сколько вы ушли от Шабашникова?
   - Часов в пять.
   Мягко и деликатно я  стараюсь  получить  от  Анданова  ответ  на  вопрос,
который  не  хочу  задавать  "в  лоб".  Анданов  оказывается  гораздо  более
понятливым, чем я ожидал. Он облегчает мою задачу.
   - В тот же вечер я выехал из Колодина. Жена почувствовала себя хуже, и  я
решил поместить ее в областную клинику. Здешние врачи, увы...  Впрочем,  вам
это неинтересно. Очевидно, молодой человек, вы хотите установить алиби всех,
кто был у Шабашникова? Что ж, пожалуйста.
   Как бы ни раздражал меня этот холодный тон, я начинаю  чувствовать  нечто
вроде благодарности к этому спокойному, сдержанному человеку. С ним не  надо
финтить.
   - Назвать поезд?
   - Да.
   - Я выехал со станции  Коробьяниково  в  десять  тридцать.  Вагон  шесть.
Мягкий. Там были двое проводников-мужчин.
   Он говорит уверенно и спокойно.
   - Когда вы уходили, Шабашников был трезв?
   - Да.
   - Много вы оставили задатку за щенка?
   - Шесть рублей.
   - Зря вы это сделали: Шабашников тут же напился.
   - Я должен был заплатить. Но, к сожалению, расходование суммы от меня  не
зависело.
   Комната у Анданова большая и сумрачная. Тюлеч вые накидки  на  тумбочках,
герань и- "слезки" на окне, ракушечные шкатулки  -  здесь  ощутимо  недавнее
присутствие хозяйки, домовитой и рачительной. Квитанции и жировки  аккуратно
подколоты на гвоздик.
   В доме, должно быть, знают цену деньгам. Расписание  поездов  в  рамочке:
белый реактивный самолет над красным электровозом. "Почтмейстер"  и  дома  -
как на работе.
   - Надеюсь, содержание нашего разговора...
   -  Я  знаю  порядок,   -   перебивает   меня   Анданов.   Скатываюсь   по
лестнице-ксилофону под дикий вопль ступенек. Интересно, что у него на  обед?
Мне представляется длиннолицый унылый человек, сосущий сухарь  над  стаканом
бледного чая.
   -  Не  похищены  ли  у  вашего  мужа   вместе   с   деньгами   какие-либо
драгоценности, дорогие вещи?
   - Вещи?
   Женщина в черном шерстяном  платке  и  черном  платье  смотрит  на  меня,
стараясь сквозь ворох собственных мыслей добраться до  смысла  вопроса.  Вся
наша суета так далека от нее, так ничтожна. Если  бы  мы  приходили  до.  Не
после, а до.
   Дочь Осеева сидит чуть поодаль. Похожа на мать, такое же строгое красивое
лицо, брови вразлет.
   - Драгоценности?
   Если бы убийца унес с собой хоть что-нибудь еще, кроме денег, мы получили
бы в руки нить. Вещи оставляют заметный след.
   - Разве что янтарные  запонки,  -  говорит  дочь.  Она  смотрит  на  меня
неподвижными глазами. Зачем  все  это?  Для  меня  запонки  -  это  запонки.
Вещественное доказательство. Для них - ощутимое  прикосновение  к  прошлому.
Может быть, день рождения, торжественный вечер, свечи в праздничном  пироге.
Горе заслоняет им весь мир. А тут еще я со своими вопросами. Но  я  не  могу
ждать.
   Я смотрю в опись, составленную при осмотре дома Осеева.  Вот  -  "запонки
янтарные, одна пара". На месте.
   - Ваш муж никогда не делился с  вами  своими  опасениями?..  Может  быть,
вражда, сложные отношения с кем-либо?
   - Нет. Он ладил с людьми.
   - Но вы уже несколько месяцев не видели его.
   - Он регулярно писал. Дочь приезжала. Все было хорошо.
   - Вы гостили в Колодине, - обращаюсь я к дочери.  -  Кому  ваш  отец  без
опасений мог открыть дверь ночью?
   - Трудно сказать. Отец еще не обзавелся друзьями. Разве что Шабашникову.
   У меня еще много вопросов, но Осеевы держатся из последних сил.  Если  бы
мы приходили до...
   - Я только об одном попрошу, - говорит мать. - Верните мне дневник  мужа.
Он дорог как память.
   - Дневник?
   Мне не надо заглядывать в опись: дневник никак не мог пройти мимо глаз.
   - Вы уверены, что ваш муж вел дневник в последние дни?
   - У него это вошло в привычку. Он много ездил по стройкам,  много  видел.
Хотел составить "маленькую летопись".
   - Да, у отца был дневник, - подтверждает дочь. - Толстая тетрадь, он  сам
сшивал листы.
   Мне становится как-то зябко. Словно дорожка,  по  которой  я  шел,  вдруг
оборвалась и оттуда, из темноты, из  провала,  веет  холодом.  Если  дневник
похищен преступником, значит подтверждается  опасение  шефа:  деньги  только
маскировка, ложный след! Но... дневник мог быть утерян  Осеевым,  сожжен.  А
что, если в дневнике лежали деньги и убийца прихватил его впопыхах?  Десятки
вопросов вспыхивают один за другим, как цифры на электронном табло.
   - Ваш отец участвовал  в  строительстве  некоторых  предприятий,  имеющих
оборонное значение... Могли быть в его дневнике какие-либо  данные  об  этих
стройках, цифры, расчеты?
   - Не думаю, - отвечает дочь. -  Скорее  всего  это  были  записи  личного
характера.
   Я смотрю, как Осеевы садятся в машину. Милицейский шофер предупредительно
распахивает дверцу фургончика перед двумя женщинами, одетыми в черное.
   - Дневник скорее всего мог понадобиться человеку, который уже сталкивался
с Осеевым, - говорит Комаровский. Он расхаживает  по  кабинету,  долговязый,
как цапля, и размахивает руками. - А Шабашников уже двадцать лет  безвыездно
живет в Колодине. Никаких связей с Осеевым в прошлом.
   - А "наши охотники"?
   - Анданов за последние годы жил в  Рассолье,  Рубахине,  Карске.  Обращаю
внимание: он в отличие от Осеева не искал строек, а бежал от них.  Рассолье,
Рубахино и Карск - ныне города индустриальные. Кстати, Осеев там никогда  не
работал. Жарков несколько раз бывал в Нижнеручьинске  и  Слюсарке,  где  жил
инженер. Но что  тут  удивительного?  Жарков  в  недавнем  прошлом  цирковой
артист, гастролер.
   - Но мы еще ничего не знаем о незнакомце.
   - Да! Звонили из областного управления, - спохватывается  Комаровский.  -
Помилуйко намерен прилететь. Заменит Комолова.
   Помилуйко.  Как  бы  неуверенно  ни  чувствовал  я  себя,  оставшись  без
Комолова, мне бы не хотелось, чтобы Помилуйко заменил шефа, Помилуйко  любит
работать   в   одиночку,   превращая   остальных   сотрудников   в   простых
"подсобников". Он  слишком  напорист,  этот  майор,  и  к  тому  же  у  него
постоянные нелады с Комоловым.
   - Паща, это ваше первое самостоятельное дело, по крайней мере до  приезда
Помилуйко. Не волнуйтесь, все будет в порядке,
   Комаровский наклоняется надо мной, такой добрый, усталый и домашний,  что
милицейский китель, который топорщится  на  его  костлявых  плечах,  кажется
реквизитом, позаимствованным в местном народном театре. И я  впервые  думаю,
что он почти вдвое старше меня.  Он  уже  был  "дядей  Степой-милиционером",
когда я только пошел в первый класс.
   "Первое дело"? Нет... Но, кажется, это первое по-настоящему сложное дело.
Если мне не удастся найти подтверждение версии о преступнике, похитившем нож
и сапоги  у  старика...  Тогда  останется  один  подозреваемый,  Шабашников.
Выходит, его репутация и судьба в моих руках.
   - Вы не волнуйтесь, Паша... А вот пообедать вам надо бы!
   - Как-нибудь доедем, - уверяет меня шофер. Ему  лет  девятнадцать,  и  он
большой оптимист.
   Задний мост скрежещет, как будто там, под днищем, работают жернова.  Худо
у колодинской милиции с транспортом.
   Вокзал находится в четырнадцати километрах от  города,  это,  собственно,
самостоятельная станция, и  называется  она  Коробьяниково.  Но  в  Колодине
говорят "наш вокзал". Городу хочется быть значительным.
   В десять тридцать на станцию  приходит  двадцать  второй  поезд:  тот,  в
котором ехал Анданов. Сегодня я могу застать ту же  бригаду  проводников,  и
мне надо обязательно успеть, иначе бригада сменится и проверка усложнится.
   Ухабистая дорога, присыпанная щебенкой, мотает машину,  словно  катер  на
волне.
   - Вот пришлют новую, - бормочет  шофер.  -  Мигалку  поставим  на  крышу,
радиостанцию. Как в Москве!
   - Здорово! - говорю я. - Как бы побыстрее? Опаздываем.
   Шофер, сделав свирепое лицо, разгоняет машину. "Козлик"  совершает  лихие
прыжки, оправдывая свое название. Потом скрежет переходит в поросячий  визг.
Мы останавливаемся.
   - Теперь, значит, не успеем, - говорит шофер.  Улица  темна  и  пустынна.
Автобус к поезду, вероятно, уже ушел. И  ни  одной  машины.  Справа  тянется
длинный унылый забор. Склад... Но ведь там должен быть телефон!
   Я отыскиваю  проходную.  Кому  звонить?  И  тут  меня  осеняет:  Ленка  -
возмутительница тишины. У Самариных есть телефон... Это мне просто  повезло,
что какой-то местный руководящий деятель воспылал охотничьей страстью и  ему
потребовалась помощь Дмитрия  Ивановича.  "Деятеля"  давно  нет,  а  телефон
остался. В этом великое преимущество механизмов перед  должностными  лицами:
коль их поставили, они всегда на месте.
   - Помнишь, ты обещала научить ездить на мотоцикле?
   - Десять часов вечера - самое удобное время.
   - Но ты должна меня выручить! Через несколько минут Ленка  лихо  тормозит
около "газика". На ней белый марсианский шлем.
   - Давай сяду за руль, - говорю я.
   - Ты не умеешь.
   - Посмотрим, чему нас учили в милиции.
   - Не забудь: на нем катушечный акселератор. Приемистость! Стокилометровая
скорость через одиннадцать секунд разгона.
   - Да ты заправский мотоциклист!
   - Это моя вторая профессия. Я серьезно, -не смейся.
   Черные рукоятки руля согреты Ленкиными ладонями. Мы летим  в  ночь,  неся
перед собой узенький коридорчик света. Поднимаемся на сопки и  спускаемся  в
распадки, словно в  воду  ныряем  -  холодный  сырой  воздух  бьет  в  лицо.
Километровые столбы возникают как белые привидения.
   Здорово это - скорость! В пути у тебя всегда есть четкая и желанная цель.
И все, что мучало  недавно,  становится  простым  и  понятным.  Изобретатель
колеса был великим человеком...
   Я чувствую затылком дыхание Ленки. Руки закоченели, и весь  я  закоченел,
но мне удивительно хорошо. Вокзал выплывает, как каравелла  времен  Колумба.
Это неуклюжее бревенчатое строение со множеством надстроек и переходов.
   Кассирша меланхолично щелкает компостером.
   - Как с билетами на тридцать второй?
   - В августе всегда свободно...
   - А в шестой вагон?
   - Тем более. Это мягкий.
   Странно, что Анданов взял мягкий вагон, когда были свободны купированные.
Он не похож на человека, который  с  легким  сердцем  извлекает  из  кармана
бумажник.
   Глухо гудят  рельсы,  дальний  свет  паровоза  шарит  по  сопкам.  Вскоре
платформу .заливает сияние  прожектора  и  фигуры  людей  становятся  просто
черными силуэтами. За палисадником  я  вижу  Ленку.  Лунно  сияет  ее  шлем.
Дурацкая песенка почему-то приходит на память:  "И  марсианочка  с  фотоннаю
ракетою ко мне летит, летит..."
   Проводник мягкого вагона на редкость словоохотлив.  Он  фонтанирует,  как
тюменская скважина. Вид милицейского удостоверения приводит его  в  восторг.
Этот курносый увалень любит приключения.
   Да, он помнит: такой высокий строгий пассажир, а жена его маленькая, и он
поддерживал ее  за  руку,  потому  что  она  была  больна.  Да,  это  он  на
фотокарточке, факт. Наверно, научный работник. Почему? Ну, такой серьезный и
ехал в мягком. Не остался ли пассажир на перроне? Нет,  он  ехал  до  конца.
Билет у них был в третье купе, там ехал какой-то инженер, который пил  много
чая, просто даже подозрительно!
   Значит, пассажир с больной женой вошли в купе, а инженер выскочил  оттуда
со своим чемоданом и  подстаканником.  У  него  был  собственный  серебряный
подстаканник - тяжелый, как гиря. Даже подозрительно... Инженер сказал,  что
не хочет ехать в одном купе с женщиной,  которая  больна  и  громко  стонет.
Вообще-то можно понять человека. Нынче эти вирусы в моде  -  страшное  дело,
так и косят, так и косят. У него, у проводника, у самого первый  муж  родной
тетки... Ладно, он больше не будет отклоняться от  темы,  он  понимает,  что
время дорого.
   Значит, инженера перевели в другое купе, а строгий пассажир с женой ехали
одни. Вагон-то свободный! Выходил ли пассажир  из  купе?  Ну,  этого  он  не
знает, потому что вскоре пошел спать, а дежурить заступил напарник.
   На станции бьют в колокол.
   - Да где же напарник?
   - Он за кипятком помчался... Федя!
   Я вижу, как мчится Федя с ведром. Поезд лязгает и трогается. В два прыжка
я оказываюсь у палисадника.
   - Ленка! Я поехал. Соскочу на первой станции и завтра вернусь. Спасибо!
   - Выходи в Лихом! - кричит Ленка. - Подожди  на  станции.  Я  скоро  буду
там... Вернусь в Колодин, а оттуда по тропинке.
   - Не надо!
   - Жди!
   В служебном купе напарник Федя косит на меня глазом. Он  осторожен,  себе
на уме и в отличие от приятеля не склонен радоваться приключениям.
   - Значит, я заступил. Зашел в купе: не нужно ли чего?  Нет,  говорит,  не
нужно. Жена хворая лежала. В третьем часу он вышел из купе.  Спросил  бинта.
Ногу он поранил, прыгая с полки. Соды спросил для жены.
   - Вы точно видели пассажира в третьем часу?
   - А вот как вас вижу, так и его. На фотоснимке - он, точно.
   Вот и все. Можно возвращаться. Круг сузился. Теперь  их  остается  только
двое: Жарков и незнакомец.
   -  Вы  извините,  конечно,  -  говорит  курносый  проводник,  чрезвычайно
довольный происшествием. - Он, что, преступник большой? Замечу где - поймаю!
Я такой...
   - Лучше не ловите. И про  разговор  этот  забудьте.  Пусть  "почтмейстер"
спокойно охотится  на  медведей.  Сортирует  письма.  Рассылает  телеграммы.
Нависшее над ним подозрение в эту минуту рассыпалось прахом.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0393 сек.