Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Петрович Арцыбашев. - Записки писателя

Скачать Михаил Петрович Арцыбашев. - Записки писателя

ЖЕЛЕЗНОЕ КОЛЬЦО ПУШКИНА

     Татарщина не прошла даром русскому народу.  Два  века  на  наших  полях
простоял стан великого кочевого народа, и когда кочевники  ушли,  на  земном
шаре, как после ярмарки в поле, осталось место, покрытое соломой и  навозом,
изрытое ямами, утыканное кольями, сожженное кострами и вытоптанное  конскими
копытами. И там, где когда-то  росла  свежая,  буйная  трава  степи,  поднял
голову пыльный бурьян. Выросло крепостное право. Оно не  могло  не  вырасти,
ибо рабский навозный дух глубоко впитался в землю.
     Пышно разросся бурьян. Полнарода  превратилось  в  рабов,  рабский  дух
отравил жизнь, обескровил великий, хотя бы по своей громадности, народ.
     Но прошли времена. С новою  весной  начала  робко  пробиваться  молодая
зеленая трава. Задыхаясь в рабстве, разлагаясь,  страна  дошла  до  пределов
отчаяния и скорби, и внизу,  под  почвой,  началась  разрушительная  работа,
началось  всенародное  брожение.  Подготовлялся  стихийный  взрыв,  страшный
народный бунт, всероссийская пугачевщина. Было  очевидно,  что  еще  два-три
десятка лет,  и  разразится  ужасающая  катастрофа,  хлынет  кровавая  река,
которая смоет всю плесень  рабства,  омоет  душу  народную,  и  она  наконец
встанет во весь рост, сильная, страшная и свободная.
     Увы, этого не случилось.
     Если дозревающий нарыв заклеить липким пластырем,  -  гной,  не  находя
естественного выхода, рассосется по всему организму и отравит  его  тысячами
болезней. По условиям горькой действительности я не могу  здесь  говорить  о
тайных и настоящих причинах того,  что  произошло,  но  несомненно,  что  19
февраля только вогнало болезнь внутрь.
     Оно наложило пластырь на страшную рану, вогнало гной в глубину жизни  и
мало-помалу отравило ядом холопства все русское общество.
     Гной стал проступать повсюду, по всему телу пошли нарывы,  холопство  и
хамство стали чуть ли не национальными чертами.  Во  всей  стране  почти  не
осталось человека, к которому не пристало бы слово холоп...  Можно  было  бы
сказать - холоп или  барин,  если  бы  наш  русский  барин  не  был  сугубым
холопом...
     Нам нужен погонщик, нужен князь... Приходи княжить и володеть нами!
     У нас не привыкли ценить вне чина и положения. Мы не можем понять,  что
у каждого писателя своя дорога,  свои  ценности,  свои  думы.  Мы  не  можем
допустить, что старая литературная тропа может быть оставлена и свободный ум
смеет идти по своей. Мы не умеем пользоваться  каждым  писателем,  поскольку
это нам нужно, не подымая его над своей головой и своей шеи не сгибая  перед
ним. Мы должны иметь табель о рангах и знать, сколько по  чину  и  положению
каждому полагается уделить внимания и уважения.
     Но так как в литературе чинов нет и капитула орденов тоже  не  имеется,
то мы и остановились в недоумении: кому же кланяться?
     И  услужливые  критики,  самое  холопствующее   из   холопских   племен
интеллигенции, принялись разбираться в кандидатах и преемниках.
     Но, как люди культурные и остроумные, мы и холопство умеем  облекать  в
красивые  одежды.  Мы  давно  к  этому  привыкли:  нигде,  во  всей  мировой
литературе, не было такого  поэтизирования  рабской  преданности...  Сколько
прекрасных и умилительных страниц написано нами о  типах  старых  крепостных
лакеев, готовых живот положить за своего господина. В их преданности,  в  их
бесконечном унижении мы одни  ухитрились  увидеть  поэзию  и  красоту  и  не
заметили, что они - поэтические  образы  преданных  слуг  -  просто-напросто
махровые цветы холопства и лакейства, доведенных до утраты человеческого  я.
И вот,  облекая  в  красивую  форму  холопство  литературное,  мы  придумали
красивую легенду о железном кольце Пушкина.
     Было, мол, у  Пушкина  железное  кольцо,  своевременно  оно  перешло  к
Тургеневу и им было передано Льву Толстому.
     Теперь необходимо это кольцо, как символ власти и первенства,  передать
кому-нибудь из здравствующих писателей. Тогда тога первого русского писателя
облечет  живое  тело,  и  мы  будем  знать,  кому  поклоняться,  перед   кем
почтительно гнуть шею, на кого  не  дерзать  подымать  руку,  к  слову  кого
прислушиваться.
     Только никому не пришло в голову то простое соображение, что  место  не
то, что Толстого, а последнего мужичонка - занять нельзя;  что  писательское
место, первое или последнее, есть  прежде  всего  и  только  -  человеческое
место, а человеческого места никем заместить невозможно.  Это  можно  одного
чиновника   заменить   другим,   назначить    на    пост    вместо    одного
генерал-губернатора другого... но место,  где  билось  и  обливалось  кровью
живое человеческое сердце, останется пустым уже навсегда, кто бы ни пришел в
мир после него. И если бы после похорон Толстого воскрес Шекспир, то и он не
заменил бы его, потому что  не  мог  бы  сделаться  Толстым,  а  остался  бы
Шекспиром.
     Эта простая мысль не могла прийти в холопские мозги, именно потому, что
они, холопы, не понимают  ценности  сердца  человеческого,  а  видят  только
ордена, висящие на груди против того места, где бьется это сердце.
     Они, раскланивающиеся перед великой тенью Толстого, они, проклинающие и
издевающиеся над всяким, кто посмеет даже подумать о Толстом по-своему, они,
распростертые в прах перед величием Толстого, - они  не  могли  понять,  что
самая мысль о замене  Толстого  кем  бы  то  ни  было  -  оскорбительна  для
Толстого, горше хулы и сомнения.
     По-прежнему рабски  трусливым  и  темным  остался  народ;  деспотизм  и
рабство стали обычными  формами  политической  жизни;  дрожащим  и  покорным
притаился по углам обыватель; литература гнула  шею  то  перед  мужиком,  то
перед Западом;  интеллигентская  мысль  холопствовала  перед  авторитетом  и
хамски лягала свалившегося вчерашнего божка.
     И если шире открыть  глаза,  внимательнее  приглядеться,  то  почти  во
всяком,  казалось  бы,  самом  благородном  проявлении  духа   нашего   ясно
проступает подобострастное холопское лицо.
     Тяжело и душно жить в стране, где за каждое смелое слово если не пошлет
тебя на тюремную конюшню барин, то высмеют, изругают и затолкают  холопы.  И
эти холопы страшнее барина, ибо барин властен только  над  телом,  а  холопы
исказят твою выстраданную мысль, оплюют и извратят рожденное в сердце слово,
засмеют и затопчут... И, оглушенный их свистом, ржаньем и бранью, ты сам уже
не будешь понимать себя, сожмешься и уйдешь в уголок.
     Умер Лев Толстой. Не стало писателя, который упорно и  фанатически  всю
жизнь боролся за  свободу  духа.  Казалось,  хотя  бы  тут  уж  нечего  было
холопствовать.
     А между тем...
     Жил определенный, большой художник, философ и моралист. Он  занимал  на
земле свое место, огромное человеческое место, которое занял именно  потому,
что он был он, и другого такого и не может быть.
     Он умер, и завопили кругом жалкие рабские голоса:
     - На кого ты нас, голубчик, покидаешь? Как будем жить без тебя?  Умерла
наша гордость и сила, наша совесть великая! Куда пойдем, горемычные?
     Подумаешь, не то глупая деревенская баба,  которой  без  мужика-хозяина
никакой возможности нет, не то  барская  дворня,  которая  боится:  а  вдруг
приедет новый барин да всех и перепорет!
     И начались поиски этого барина, нового хозяина, нового властителя дум.
     Есть ли еще где-нибудь этот термин - властитель дум? Кажется, только мы
не можем обойтись без него. Мы твердо знаем, что мысль свободна, и  цена  ей
только тогда и есть, когда она совершенно свободна. Но почему-то свободной у
нас она никогда не была... Ведь говорили  же,  что  с  Толстым  умерла  наша
совесть... изволите видеть,  своей  совести  у  нас  нет,  была  толстовская
совесть, и мы боимся, как бы без Толстого нам совсем не обессовеститься!
     Ибо абсолютной и незаменимой  ценности  живого  духа  Толстого  они  не
понимают. Для них важен и понятен только премьер, чин первого писателя земли
русской, и нет для них никакого препятствия к тому,  чтобы  пожаловать  этот
чин кому-либо другому.
     И если они до сих пор не нашли заместителя, то только потому, что и  на
это нужна все же кое-какая смелость.  Нужно  прямо  и  громко  заявить  свое
мнение, а это холопам не под силу и не в привычку.
     Оставьте, господа, это несчастное кольцо  Пушкина...  оно  вовсе  и  не
кольцо Пушкина, а просто заржавленное колечко той рабской цепи,  которую  мы
никак не можем сбросить со своей шеи.
     Место Толстого - его место, и навсегда останется за ним.
     Мне хочется сказать два слова нашим  критикам,  составлявшим  примерный
список кандидатов на толстовский трон.
     Подробному и часто весьма оскорбительному разбору подвергались все  мы,
писатели, так или иначе ставшие на виду. На суд строгих выборщиков, точно на
невольничий рынок, были  выведены  несчастные  писатели  -  Леонид  Андреев,
Куприн, Мережковский и другие... И все оказались недостойны и  ввергнуты  во
тьму ничтожества.
     Пусть так. Они - ничтожества; в  сравнении  со  Львом  Толстым  -  нули
абсолютные! Допустим.
     Допустим это уже потому, что Толстой был искателем правды, а они все  -
только  художники.  Допустим  это  уже  потому,  что  в  Толстом  разительно
сочетались художник, философ и учитель, а этого счастливого сочетания нет ни
в одном из приведенных вами кандидатов.
     Пусть так. Но вы, строгие судьи!.. Вы, критики литературы, имя же вам -
легион... Скажите, а нет ли еще одного свободного престола?.. Не кажется  ли
вам, что у Белинского должно было быть какое-нибудь колечко,  которое  через
руки Добролюбова, Писарева и Чернышевского попало к  Михайловскому  и  потом
куда-то закатилось, затерялось бесследно?..
     Что же вы?.. Врачу, исцелися сам!.. Кого  из  вас  поставить  на  место
Белинского, кого провозгласить первым критиком  земли  русской,  властителем
дум?..
     Вы молчите о том, что ни в одном из вас нет ни философа, ни  художника,
ни учителя; что русская критика выродилась в холопствующую, кланяющуюся  или
пихающую ногами газетную шумиху; что у вас  нет  ни  образов,  ни  идей,  ни
собственного мнения, ни смелости, ни силы... Вы молчите о том,  что  русская
критика и бледная немочь - одно и то же.
     И предпочитаете  судить  и  оплевывать  несчастных  писателей,  которые
мучаются  над  словом,  вынашивают  свои  идеи,  свое  пусть  маленькое,  но
самоцветное творчество... Вы  швыряетесь  живыми  человеческими  сердцами  и
снисходительно похлопываете по плечу... Вы пишете о литературе, не имея даже
приблизительно своего синтеза, своей веры и символа.
     И  вы  не  замечаете,  что  последний  из  тех,  кого  вы  презрительно
высмеиваете, все же художник, все же творец, все же мученик и  в  сотни  раз
талантливее и ценнее вас всех, вместе взятых.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0953 сек.