Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Петрович Арцыбашев. - Записки писателя

Скачать Михаил Петрович Арцыбашев. - Записки писателя

ПРОПОВЕДЬ И ЖИЗНЬ

I

     Где-то, конечно, в пустыне,  как  полагается  в  хорошей  легенде,  жил
суровый и благочестивый старец. Сухой, черный, с седой бородой до  колен,  с
глазами, устремленными ввысь.
     Путем  долгой  борьбы  со  страстями  ему  удалось  победить  греховные
помысли, и в жизни своей не только не делал он ничего дурного, но даже  и  в
уме не держал соблазна.
     Одним словом, это был настоящий, доподлинный аскет, и, когда  умер,  он
смело и прямо направился к райским вратам, заранее предвкушая  все  сладости
вечной жизни в приятном обществе праведников.
     На земле осталось только окончательно заморенное тело его,  к  которому
стеклись толпы народа, ожидавшего многих чудес от тела святого. И хотя  тело
это все же испортилось  и  пустило  тлетворный  дух,  но  это  нисколько  не
поколебало умы, а, напротив, едва ли не послужило к вящему  торжеству  идеи,
ибо многочисленные проповедники прямо указали  в  этом  торжество  духа  над
плотию.
     В честь святого старца были сложены  прекрасные  акафисты,  и  верующие
ежедневно возносили по его адресу молитвенные прошения. Слава его росла.
     Однако, когда душа святого с радостной улыбкой гостя,  уверенного,  что
его ждут, толкнулась в райские врата, чья-то могучая рука вытолкнула его вон
и крепко захлопнула тяжелую дверь перед самым носом ошеломленной и сбитой  с
толку души.
     Душа святого присела на камушек у ворот и горько возопила:
     - Я ровно ничего не понимаю!.. Столько лет я питалась акридами и  диким
медом, носила власяницу и  вериги,  учила  приходящих  самой  лучшей  жизни,
бежала греха, не сделала ничего дурного, добра же сотворила сколько  угодно,
вырвала глаз свой, когда заметила, что он соблазняет меня... и вдруг!.. Меня
не пускают в рай? Где же тогда справедливость, где смысл?.. Кого же тогда  и
пускать, если не меня?.. Бог знает, что такое!
     Так сидела на камушке перед запертыми вратами обиженная душа и ныла  до
тех пор, пока не надоела всем.
     И некий голос из-за двери ответил ей:
     - А помнишь ли ты, как однажды тебе приснилось,  будто  ты  изнасиловал
женщину, заблудившуюся в пустыне?.. Помнишь, какою прелестный сон представил
тебе эту женщину?.. Помнишь, как ярко  приснились  тебе  ее  руки,  плечи  и
ноги?.. Помнишь, с какой яростью ты во сне рвал одежды, обнажая ее  прелести
и как сладострастно наслаждался ее телом и стыдом?..
     - Господи! - в величайшем изумлении возопила душа. -  Да  ведь  это  же
было во сне!..
     - Если тебе, когда молчал хитрый разум и слова не имели  силы,  снились
такие сны - хороша же была твоя душа!.. Ей не место здесь...  пошел  вон!  -
гневно сказал некий голос и прогнал святого от райских врат во тьму,  где  к
нему немедленно приступили нагие демоны,  кривляясь  и  вопия  бесчисленными
голосами:
     - Наш, наш!..

II

     Неизвестно, какими судьбами святой  душе  удалось  удрать  от  свирепых
демонов, но доподлинно известно, что, со скоростью сорока зайцев  в  секунду
пробежав обратно столь торжественно пройденный путь от земли к небесам, душа
вернулась на землю и поспешно влезла в свой собственный труп.
     Произошло, конечно, чудо неимоверное: труп воскрес к великому ликованию
тысячного народа.
     Правда, от него все-таки весьма заметно попахивало мертвечиной, но  все
же тело задвигалось и заговорило как ни в чем не бывало.
     И даже больше того: оно сообразило, что ежели так, то нечего попусту  и
время  терять  на  умерщвление  плоти.  Все  равно  это  ни   от   чего   не
застраховывает: что же такое - мучайся, страдай, во всем себе  отказывай,  а
потом приснится тебе какой-то дрянной сон - и все пойдет прахом!
     Раз и навсегда отказавшись от всяких  подвигов  аскетизма,  оно  решило
наслаждаться вовсю и пустилось по ресторанам, публичным домам,  волочась  за
женщинами и напиваясь до положения риз.
     Но так как звание проповедника  добродетели  даже  более  приятно,  чем
принято думать, душа бывшего святого  нашла  превосходный  способ  соединить
воедино и ореол учителя жизни, и образ жизни более чем приятный.
     Покинув пустыню, в которой в самом деле ровно ничего  любопытного  нет,
она ушла в города и избрала себе карьеру писателя.
     Это был единственный и притом очень остроумный выход из  двусмысленного
положения. Душа получила право, с одной стороны, не стеснять своего тела,  с
другой - с жаром проповедовать самые прекрасные и всем приятные истины.
     Душа ходила по кабакам и валялась со  всякой  проституткой,  но  яро  и
бескорыстно осуждала грех и славила добродетель.
     А чтобы не возбудить соблазна, душа пустила в обращение мысль,  что  до
личной жизни писателя никому никакого дела нет.
     Своевременно  остроумная  душа,  конечно,  умерла  во  второй  раз,   и
окончательно неизвестно, куда ее взяли черти, но пущенная  идейка  оказалась
весьма приемлемой и пошла в оборот.

III

     Очень может быть, что такая легенда даже и существует, а если  нет,  то
ее надо выдумать.
     Факт тот, что ограничение контроля  над  личной  жизнью  писателя  есть
признанная истинами еще недавно я прочел приблизительно такую заметку 'очень
видного и вполне почтенного критика об одном тоже очень видном  и  почтейном
писателе:
     "Говорят, что он ведет  жизнь  пьяную  и  безобразную,  не  выходит  из
публичного дома, скандалит и купается в грязи. Но что нам до  этого?  Мы  не
имеем права вторгаться в личную жизнь писателя".
     А Толстой писал, что если он указывает правильный  путь,  то  никто  не
имеет права глумиться, что сам он не идет по этому пути.
     Правда, самого Толстого надо выделить из числа других: слишком велика и
искренна была его фанатическая вера  в  правильность  найденного  пути.  Ему
просто не пришло в голову, что нет верстовых столбов на путях  человеческих,
невозможно поручиться за правильность  указуемой  дороги,  и  указание  пути
только тогда и имеет смысл, когда сам проводник может идти по нем, в строгом
согласии  ума  и  чувства,  с  каждым  шагом   ощущая   действительные   его
преимущества.
     Ибо какое право имеет человек думать, что путь правилен, если сам он не
может идти? А вдруг потому и не может, что по этому пути и вообще  двигаться
нельзя?
     И если для него нельзя, то почему другим можно? Почему он думал, что он
не мог, а другие могут? Зачем, оставаясь на старом месте, других посылал  он
рвать тело и душу на неприступных скалах нового пути?
     Толстой был прав в искренности своей, но  такое  оправдание,  каким  он
воспользовался, очень скользко, и пользоваться  им  можно  в  самых  гнусных
расчетах, в беспримерной фальши и откровенной лжи.
     Ведь вот не так давно на собраниях и печатно выступал один  проповедник
аскетизма, с жаром исповедуя презрение к  плоти  и  ее  требованиям  во  имя
чистого торжества духа. И  когда  потом  внезапно  оказалось,  что  у  него,
исповедника отвращения к половой жизни,  есть  три  одновременных  жены,  то
никто даже и не сконфузился.
     Это была его личная жизнь, и до нее, по установившемуся взгляду, никому
не было дела.
     Когда-то, в  революционные  дни,  на  общественном  собрании  я  слышал
пламенный призыв оратора-писателя идти на улицу и  пасть  на  баррикадах  со
знаменем свободы в руках. Он говорил так горячо, так резко, так  смело,  что
возражать было даже как-то неловко. Кажется, тогда никто не  хотел  идти  на
баррикады, но перед лицом такого  непримиримого  геройства  нельзя  же  было
показать свою трусость.
     И надо же было случиться, что когда на другой день на Казанской площади
черносотенцы атаковали красную толпу, загремели револьверы и  все  бросились
бежать, я, по примеру одного сильного и твердого человека, стал загораживать
дорогу бегущим, и первый, кто попал в мои объятия, был именно этот пламенный
оратор...
     - Куда вы? - возопил я в горестном изумлении.
     Но он молча и очень ловко вывернулся у меня  из-под  локтя  и  защелкал
калошами по тротуару с такой  завидной  поспешностью,  что  его  не  то  что
черносотенцы- собаки бы не догнали.
     Я  помню,  с  каким   жаром   и   негодованием   один   критик   громил
порнографическое направление современной литературы...  Этот  критик  уличен
был в фотографировании пикантных поз с шансонетной певицей, приглашенной  им
за приличное вознаграждение.
     Да не подумают, что я хочу кого-либо уличить  и  ославить.  Если  бы  я
находил это  нужным,  у  меня  хватило  бы  смелости  выступить  с  открытым
обвинительным актом.
     Но я не только не хочу  уличаться  не  хочу  даже  осуждать,  ибо  меня
интересует фальшивое и лукавое утверждение неприкосновенности личной  жизни,
а не отдельные лица.
     Вышеприведенные примеры, три из тысяч, я взял только для того, чтобы  с
помощью их дальше иллюстрировать свои положения о фальши и опасности догмата
неприкосновенности личной жизни.

IV

     Есть огромная разница между жизнью личной и интимной.
     Никого не касаются  отправления  моего  желудка,  никому  нет  дела  до
поцелуев и объятий моих с моей женой - это дело нас двух, меня и ее.
     Если я никого не учу, не утверждаю никаких истин и никого не  зову,  то
самый отчаянный разврат мой,  самая  позорная  трусость,  самая  откровенная
грязь моей души есть дело моей  личной  совести,  и  если  поступки  мои  не
нарушают прав других людей, - им нет дела до меня.
     Если как писатель я изображаю  жизнь  и  не  снабжаю  свое  изображение
нравоучительством, моя личная жизнь не вторгается в жизнь  других,  и  между
мною - и художником, и мною - человеком, общество не вправе и фактически  не
может требовать тождества.
     Но если я учу, если и слово мое звучит призывом или осуждением,  я  сам
вторгаюсь в жизнь окружающих, и тогда они вправе требовать от меня  согласия
слова и дела  или,  по  крайней  мере,  вправе,  изучая  мою  личную  жизнь,
оценивать искренность моей проповеди.
     Вообразите, что в первом из трех приведенных мною примеров  красноречие
оратора-аскета увлекло бы на путь умерщвления  плоти  многих  людей,  полных
здоровой и сильной жизни...
     Что во втором - все  писатели  поголовно  отказались  бы  разрабатывать
вопросы пола...
     И потом и первые, и вторые,  и  третьи  встретили  бы  своих  учителей:
одного - выходящего из публичного дома, второго - бегущего до лесу, третьего
- снимающего  купающихся  дам  и  зачитывающегося  из-под  полы  циническими
книжками.
     И в заключение оказалось бы, что умерщвлять плоть вовсе  не  нужно,  на
баррикады лезть по условиям момента было просто бесполезно и глупо,  вопросы
пола разрабатывать необходимо.
     В  таком  глупом,  унизительном  положении  оказались   бы   доверчивые
поклонники учителей жизни. С какой горькой обидой сжались бы их сердца.

V

     Дух и плоть должны быть воедино. В этом - красота и гармония  жизни,  в
этом ее сила и правда.
     И нет ужаснее и безобразнее разделения  этих  двух  начал,  ибо  это  -
уродство.
     Нет ничего омерзительнее зрелища пьяного  Вакха,  верхом  на  бочке,  с
животом, залитым вином  и  пьяной  рвотой,  проповедующего  красоту  трезвой
жизни.
     Нет ничего гаже расстегнутого и грязного  развратника,  валяющегося  на
кровати проститутки и со слезами вопиющего о целомудрии.
     Нет  ничего  позорнее   труса,   спрятавшегося   в   овраг   и   оттуда
подуськивающего других на верную смерть.
     И еще более омерзительно, гадко и позорно, когда писатель,  надевая  на
себя маску учителя жизни, орет, что  проституция  -  грех  общества,  а  сам
покупает за  три  рубля  десятилетнюю  девочку;  кричит  о  высоте  жизни  и
прекрасных идеалах, не выходя из кабака и торгуя  словами,  как  товаришком,
плачет о никчемности, слабости, трусости  современников  -  не  смея  громко
слово сказать и больше всего на свете избегая  возможной  конфискации  своей
доходной книги.

VI

     Как просто, как  художественно  искренно  и  прямо  писатель  вскрывает
жизнь, в ее убожестве, пошлости, разврате, трусости и  пьянстве,  выводя  на
посмешище и суждение всеобщее убогих  чиновников,  офицеров,  легкомысленных
дам, попов и уездных учителей.
     И мы читаем и не возмущаемся, хотя очень может быть, что этим маленьким
людям очень и очень больно, когда писатель копается в их душе.
     Мы правы: надо вскрывать язвы жизни, надо  бить  пошлость  и  глупость,
чтобы стало светлее и теплее жить.
     Но когда кто-нибудь наберется смелости коснуться писательского мирка, -
какой гвалт, какая буря негодования подымаются среди нас!
     Залезание в личную жизнь пасквиль, подлость, грубость и хамство!
     Я помню, как покойный молодой писатель Башкин написал повесть  "Красные
маки", в которых приподнял уголок плотной занавеси над грязью  литературного
мира.
     Его облили помоями, окрестили пасквилянтом,  и  речь  зашла  о  бойкоте
бедного, уже в ту пору смертельно больного Башкина. Я думаю, что это  весьма
благотворно посодействовало его скорейшей кончине, ибо видел, как страдал  и
волновался он.
     А Башкин был одним из самых светлых людей в  рядах  литературы,  и  это
засвидетельствовано многочисленными некрологами,  воспоминаниями  и  помощью
всех редакций, всех литературных учреждений и многих писателей и актеров его
семье.

VII

     Я повторяю, надо различать интимную жизнь писателя от личной его  жизни
вообще, и граница между этими сливающимися  сторонами  именно  там,  где  он
начинает учить и проповедовать.
     И я не только признаю сам, я требую  во  имя  его  же  блага  вторжения
общества в личную жизнь писателя.
     Сам я не боюсь этого: никакая самая заманчивая и прекрасная  мораль  не
срывалась и не сорвется с моего пера, если я сам не признаю  возможным  этой
моралью спаять мой разум, мое чувство и мои поступки.
     Мне  многие  возразят,  что  в  моей   индивидуалистической   идее,   с
единственным законом "я хочу!" очень легко оправдывать свою жизнь.
     Но я, во-первых, оправдания и не желаю, и, если мне укажут фальшь между
словом и делом, я ее признаю без гнева и брани; а во-вторых, не  следует  ли
из этого, может быть, только то, что именно этот закон  и  есть  единственно
верный, единственно чуждый фальши и разлада?
     Может быть, это очень жестокий и, с точки зрения  общепринятой  морали,
безнравственный закон, но тогда опять-таки надо подумать.
     Идеалы очень хороши, но и мыльные пузыри очень  красивы.  А  что,  если
жизнь по существу своему ничего  общего  с  идеалами,  рожденными  мечтой  и
фразой, не имеет?

VIII





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1328 сек.