Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Философия

П. Рикер - Труды

Скачать П. Рикер - Труды

   Я не думаю, что ограничу содержание моей лекции, если буду рассматривать
проблематику социальных наук сквозь призму практики. В самом деле, если
возможно в общих словах определить социальные науки как науки о человеке и
обществе и, следовательно, отнести к этой группе такие разнообразные
дисциплины, которые располагаются между лингвистикой и социологией, включая
сюда исторические и юридические науки, то не будет неправомочным по
отношению к этой общей тематике распространение ее на область практики,
которая обеспечивает взаимодействие между индивидуальными агентами и
коллективами, а также между тем, что мы называем комплексами,
организациями,, институтами, образующими систему.

Прежде всего я хотел бы указать, благодаря каким свойствам действие,
принимаемое в качестве оси в отношениях между социальными науками, требует
предпонимания (precomprehension), сопоставимого с предварительным знанием,
полученным в результате интерпретации текстов. Далее я буду говорить о том,
благодаря каким свойствам это предпонимание обращается к диалектике,
сопоставимой с диалектикой понимания и объяснения в области текста.
Предпонимание в поле практики

Я хотел бы выделить две группы феноменов, из которых первая относится к
идее значения, а вторая- к идее интеллигибельности.

В первую группу будут объединены феномены, позволяющие говорить о том, что
действие может быть прочитанным. Действие несет в себе изначальное сходство
с миром знаков в той мере, в какой оно формируется с помощью знаков,
правил, норм, короче говоря-значений. Действие является преимущественно
деянием говорящего человека. Можно обобщить перечисленные выше
характеристики, употребляя не без осторожности термин "символ" в том смысле
слова, который представляет собой нечто среднее между понятием
аббревиатурного обозначения (Лейбниц) и понятием двойного смысла (Элиаде).
Именно в этом промежуточном смысле, в котором уже трактовал данное понятие
Кассирер в своей "Философии символических форм", можно говорить о действии
как о чем-то неизменно символически опосредованном (здесь я отсылаю к
"Интерпретации культуры" Клиффорда Геертца). Эти символы, рассматриваемые в
самом широком значении, остаются имманентными действию, непосредственное
значение которого они конституируют; но они могут конституировать и
автономную сферу представлений культуры: они, следовательно, выражены
вполне определенно в качестве правил, норм и т. д. Однако если они
имманентны действию или если они образуют автономную сферу представлений
культуры, то эти символы относятся к антропологии и социологии в той мере,
в какой акцентируется общественный характер этих несущих значение
образований: "Культура является общественной потому, что таковым является
значение" (К. Геертц). Следует уточнить: символизм не коренится изначально
в головах, в противном случае мы рискуем впасть в психологизм, но он,
собственно, включен в действие.

Другая характерная особенность: символические системы благодаря своей
способности структурироваться в совокупности значений имеют строение,
сопоставимое со строением текста. Например, невозможно понять смысл
какого-либо обряда, не определив его место в ритуале как таковом, а место
ритуала - в контексте культа и место этого последнего - в совокупности
соглашений, верований и институтов, которые создают специфический облик той
или иной культуры. С этой точки зрения наиболее обширные и всеохватывающие
системы образуют контекст описания для символов, относящихся к
определенному ряду, а за его пределами - для действий, опосредуемых
символически; таким образом, можно интерпретировать какой-либо жест,
например поднятую руку, то как голосование, то как молитву, то как желание
остановить такси и т. п. Эта "пригодность-для" (valoir-pour) позволяет
говорить о том, что человеческая деятельность, будучи символически
опосредованной, прежде чем стать доступной внешней интерпретации,
складывается из внутренних интерпретаций самого действия; в этом смысле
сама интерпретация конституирует действие. Добавим последнюю характерную
особенность: среди символических систем, опосредующих действие, есть такие,
которые выполняют определенную нормативную функцию, и ее не следовало бы
слишком поспешно сводить к моральным правилам: действие всегда открыто по
отношению к предписаниям, которые могут быть и техническими, и
стратегическими, и эстетическими, и, наконец, моральными. Именно в этом
смысле Питер Уинч (Winch) говорит о действии как о rule-governd behaviour
(регулируемое нормами поведение). К. Геертц любит сравнивать эти
"социальные коды" с генетическими кодами в животном мире, которые
существуют лишь в той мере, в какой они возникают на своих собственных
руинах.

Таковы свойства, которые превращают действие, поддающееся прочтению, в
квазитекст. Далее речь пойдет о том, каким образом совершается переход от
текста-текстуры действия - к тексту, который пишется этнологами и
социологами на основе категорий, понятий, объясняющих принципов,
превращающих их дисциплину в науку. Но сначала нужно обратиться к
предшествующему уровню, который можно назвать одновременно пережитым и
значащим; на данном уровне осуществляется понимание культурой себя самой
через понимание других. С этой точки зрения К. Геертц говорит о беседе,
стремясь описать связь, которую наблюдатель устанавливает между своей
собственной достаточно разработанной символической системой и той системой,
которую ему преподносят, представляя ее глубоко внедренной в сам процесс
действия и взаимодействия.

Но прежде чем перейти к опосредующей роли объяснения, нужно сказать
несколько слов о той группе свойств, благодаря которым возможно рассуждать
об интеллигибельности действия. Следует отметить, что агенты, вовлеченные в
социальные взаимодействия, располагают в отношении самих себя описательной
компетенцией, и внешний наблюдатель на первых порах может лишь передавать и
поддерживать это описание; то, что наделенный речью и разумом агент может
говорить о своем действии, свидетельствует о его способности со знанием
дела пользоваться общей концептуальной сетью, отделяющей в структурном
плане действие от простого физического движения и даже от поведения
животного. Говорить о действии - о своем собственном действии или о
действиях других значит сопоставлять такие термины, как цель (проект),
агент, мотив, обстоятельства, препятствия, пройденный путь, соперничество,
помощь, благоприятный повод, удобный случай, вмешательство или проявление
инициативы, желательные или нежелательные результаты.

В этой весьма разветвленной сети я рассмотрю только четыре полюса значений.
Вначале - идею проекта, понимаемого как мое стремление достигнуть
какой-либо цели, стремление, в котором будущее присутствует иначе, чем в
простом предвидении, и при котором то, что ожидается, не зависит от моего
вмешательства. Затем - идею мотива, который в данном случае является
одновременно и тем, что приводит в действие в квазифизическом смысле, и
тем, что выступает в качестве причины действия; таким образом, мотив вводит
в игру сложное употребление слов "потому что" как ответ на вопрос
"почему?"; в конечном счете ответы располагаются, начиная с причины в
юмовском значении постоянного антицедента вплоть до основания того, почему
что-либо было сделано, как это происходит в инструментальном,
стратегическом или моральном действии. В-третьих, следует рассматривать
агента как того, кто способен совершать поступки, кто реально совершает их
так, что поступки могут быть приписаны или вменены ему, поскольку он
является субъектом своей собственной деятельности. Агент может воспринимать
себя в качестве автора своих поступков или быть представленным в этом
качестве кем-либо другим, тем, кто, например, выдвигает против него
обвинение или взывает к его чувству ответственности. И в-четвертых, я хотел
бы, наконец, отметить категорию вмешательства или инициативы, имеющую
важное значение; так, проект может быть или не быть реализован, действие же
становится вмешательством или инициативой лишь тогда, когда проект уже
вписан в ход вещей; вмешательство или инициатива делается значимым явлением
по мере того, как заставляет совпасть то, что агент умеет или может
сделать, с исходным состоянием закрытой физической системы; таким образом,
необходимо, чтобы, с одной стороны, агент обладал врожденной или
приобретенной способностью, которая является истинной "способностью делать
что-либо" (pouvoir-faire), и чтобы, с другой стороны, этой способности было
суждено вписаться в организацию физических систем, представляя их исходные
и конечные состояния.

Как бы ни обстояло дело с другими элементами, составляющими концептуальную
сеть действия, важно то, что они приобретают значение лишь в совокупности
или, скорее, что они складываются в систему интерзначений, агенты' которой
овладевают такой способностью, когда умение привести в действие какой-либо
из членов данной сети является вместе с тем умением привести в действие
совокупность всех остальных членов. Эта способность определяет практическое
понимание, соответствующее изначальной интеллигибельности действия.
От понимания к объяснению в социальных науках

Теперь можно сказать несколько слов об опосредованиях, благодаря которым
объяснение в социальных науках идет параллельно тому объяснению, которое
формирует структуру герменевтики текста.

а) В действительности здесь возникает та же опасность воспроизведения в
сфере практики дихотомий и, что особенно важно подчеркнуть, тупиков, в
которые рискует попасть герменевтика. В этом отношении знаменательно то,
что данные конфликты дали о себе знать именно в той области, которая
совершенно не связана с немецкой традицией в герменевтике. В
действительности оказывается, что теория языковых игр, которая была развита
в среде поствитгенштейнианской мысли, привела к эпистемологической
ситуации, похожей на ту, с которой столкнулся Дильтей. Так, Элизабет
Анскомб в своей небольшой работе под названием "Интенция" (1957) ставит
целью обоснование недопустимости смешения тех языковых игр, в которых
прибегают к понятиям мотива или интенции, и тех, в которых доминирует
юмовская казуальность. Мотив, как утверждается в этой книге, логически
встроен в действие в той мере, в которой всякий мотив является мотивом
чего-либо, а действие связано с мотивом. И тогда вопрос "почему?" требует
для ответа двух типов "потому что": одного, выраженного в терминах
причинности, а другого - в форме объяснения мотива. Иные авторы,
принадлежащие к тому же направлению мысли, предпочитают подчеркивать
различие между тем, что совершается, и тем, что вызывает совершившееся.
Что-нибудь совершается, и это образует нейтральное событие, высказывание о
котором может быть истинным или ложным; но вызвать совершившееся - это
результат деяния агента, вмешательство которого определяет истинность
высказывания о соответствующем деянии.

Мы видим, насколько эта дихотомия между мотивом и причиной оказывается
феноменологически спорной и научно необоснованной. Мотивация человеческой
деятельности ставит нас перед очень сложным комплексом явлений,
расположенных между двумя крайними точками: причиной в смысле внешнего
принуждения или внутренних побуждений и основанием действия в
стратегическом или инструментальном плане. Но наиболее интересные для
теории действия человеческие феномены находятся между ними, так что
характер желательности, связанный с мотивом, включает в себя одновременно и
силовой, и смысловой аспекты в зависимости от того, что является
преобладающим: способность приводить в движение или побуждать к нему либо
же потребность в оправдании. В этом отношении психоанализ является по
преимуществу той сферой, где во влечениях сила и смысл смешиваются друг с
другом.

б) Следующий аргумент, который можно противопоставить эпистемологическому
дуализму, порождаемому распространением теории языковых игр на область
практики, вытекает из феномена вмешательства, о котором было упомянуто
выше. Мы уже отметили это, когда говорили о том, что действие отличается от
простого проявления воли своей вписанностью в ход вещей. Именно в этом
отношении работа фон Вригта "Интерпретация и Объяснение" является, на мой
взгляд, поворотным пунктом в поствитгенштейнианской дискуссии о
деятельности. Инициатива может быть понята только как слияние двух
моментов- интенционального и системного, - поскольку она вводит в действие,
с одной стороны, цепи практических силлогизмов, а с другой стороны, -
внутренние связи физических систем, выбор которых определяется феноменом
вмешательства. Действовать в точном смысле слова означает приводить в
движение систему, исходя из ее начального состояния, заставляя совпасть
"способность - делать" (un pouvoir-faire), которой располагает агент, с
возможностью, которую предоставляет замкнутая в себе система. С этой точки
зрения следует перестать представлять мир в качестве системы универсального
детерминизма и подвергнуть анализу отдельные типы рациональности,
структурирующие различные физические системы, в разрывах между которыми
начинают действовать человеческие силы. Здесь обнаруживается любопытный
круг, который с позиций герменевтики в ее широком понимании можно было бы
представить следующим образом: без начального состояния нет системы, но без
вмешательства нет начального состояния; наконец, нет вмешательства без
реализации способности агента, могущего ее осуществить.

Таковы общие черты, помимо тех, которые можно заимствовать из теории
текста, сближающие поле текста и поле практики.

в) В заключение я хотел бы подчеркнуть, что это совпадение не является
случайным. Мы говорили о возможности текста быть прочитанным, о
квазитексте, об интеллигибельности действия. Можно пойти еще дальше и
выделить в самом поле практики такие черты, которые заставляют объединить
объяснение и понимание.

Одновременно с феноменом фиксации посредством письма можно говорить о
вписываемости действия в ткань истории, на которую оно накладывает
отпечаток и в которой оставляет свой след; в этом смысле можно говорить о
явлениях архивирования, регистрирования (английское record}, которые
напоминают письменную фиксацию действия в мире.

Одновременно с зарождением семантической автономии текста по отношению к
автору действия отделяются от совершающих их субъектов, а тексты- от их
авторов: действия имеют свою собственную историю, свое особое
предназначение, и поэтому некоторые из них могут вызывать нежелательные
результаты; отсюда вытекает проблема исторической ответственности
инициатора действия, осуществляющего свой проект. Кроме того, можно было бы
говорить о перспективном значении действий в отличие от их актуальной
значимости; благодаря автономизации, о которой только что шла речь,
действия, направленные на мир, вводят в него долговременные значения,
которые претерпевают ряд деконтекстуализаций и реконтекстуализаций; именно
благодаря этой цепи выключении и включений некоторые произведения- такие,
как произведения искусства и творения культуры в целом, -приобретают
долговременное значение великих шедевров. Наконец -и это особенно
существенно -можно сказать, что действия, как и книги, являются
произведениями, открытыми множеству читателей. Как и в сфере письма, здесь
то одерживает победу возможность быть прочитанными, то верх берет неясность
и даже стремление все запутать. Итак, ни в коей мере не искажая специфики
практики, можно применить к ней девиз герменевтики текста: больше
объяснять, чтобы лучше понимать.
 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.2834 сек.