Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

ЭРНЕСТ УДЕТ - ЖИЗНЬ ЛЕТЧИКА

Скачать ЭРНЕСТ УДЕТ - ЖИЗНЬ ЛЕТЧИКА

Первые бои
В Хабсхаймской группе одноместных истребителей четыре пилота. Лейтенант Пфальцер
- наш командир, кроме меня в группе также сержант Вайнгартнер и капрал
Глинкерман. Мы молоды и живем как принцы в брошенной вилле богатого американца,
который сбежал сразу же после начала войны.
У нас устанавливаются дружеские отношения. С Вайнгартеном мы вскоре становимся
друзьями. В этом - весь Вайнгартен. На третий день знакомства все становятся его
друзьями.
С Глинкерманом труднее общаться, он какой-то немного отстраненный. Вечером он
часто садиться вместе с механиками и курит трубку, уставившись в туман, который
поднимается над лугом белыми клубами. Мне кажется, он очень беден и
расстраивается из-за этого. Гораздо позднее, когда мне принесли его бумажник, я
нашел фотографию девушки, несущейся верхом впереди смеющейся кавалькады. Он
никогда не говорит о ней. Кое-кто косится на него когда он расхаживает в
небрежно надетых гетрах, из-под которых белеют кальсоны. Но он хороший летчик,
один из самых лучших среди тех, кого я знаю.
Наши должностные обязанности просты и необременительны. Раз или два в день мы
поднимаемся в воздух, но видим противника редко. Декабрьское небо холодно и
ясно, земля ломкая от мороза. Если хорошо закутаться и смазать лицо маслом,
полет становится даже приятным. Почти как катанье в санках по облакам.
Вдали от нас, во Фландрии и в Шампани, там, где идут бои и ежедневно с обоих
сторон погибают пилоты, говорят об армиях, уснувших в Вогезах. Это обычно
говориться с легким пренебрежением, иногда - с оттенком зависти.
Однажды утром тревога звучит очень рано. Это необычно. Наблюдатели на переднем
крае докладывают, что что только что над их головами пролетел Кадрон и
направляется в нашу сторону. Я залезаю в свой аппарат и взлетаю. Облака висят
низко, на высоте всего каких-то четырехсот метров. Я устремляюсь в серую дымку и
карабкаюсь все выше и выше.
На высоте двух тысяч метров надо мной дугой изгибается голубое небо, с которого
светит странно-бледное декабрьское солнце. Я оглядываюсь вокруг. Далеко на
западе, над облачным покрывалом, я вижу маленькую точку, похожую на парусное
судно, курсирующее на самом горизонте, - это Кадрон. Я направляюсь прямо к нему,
а он продолжает лететь мне навстречу. Мы быстро сближаемся. Я уже могу различить
широкий размах крыльев, два мотора, гондолу между крыльями, узкую как туловище
хищной птицы. Мы летим на одной высоте, продолжая сближаться. Это против всех
правил, потому что Кадрон - самолет-разведчик, а я - на истребителе. Одним
нажатием на кнопку, расположенную на ручке управления, я извергну из моего
пулемета поток пуль, достаточный, чтобы разнести противника на куски прямо в
воздухе. Он должен это знать так же хорошо, как и я. Но все равно он продолжает
лететь мне навстречу.
Сейчас он так близок, что я как будто могу дотронуться до головы наблюдателя. В
своих квадратных очках он похож на гигантское злое насекомое, которое
подбирается ко мне, чтобы отнять жизнь. Наступает момент, когда я должен
стрелять. Но я не могу. Как будто ужас леденит кровь в моих венах, парализует
руки, мохнатой лапой выметает все мысли из головы. Я остаюсь сидеть на своем
месте, лечу дальше, и продолжаю смотреть, как будто заколдованный на Кадрон,
который теперь слева от меня. Затем я слышу лай нацеленного на меня пулемета.
Удары пуль в мой Фоккер звучат как металлические щелчки. Машина дрожит, сильный
удар по щеке, мои очки разбиты. Я инстинктивно касаюсь рукой лица, нащупываю на
лице осколки. Моя рука мокрая от крови.
Я ныряю в облака. Я как будто парализован. Как это случилось, как такое
возможно?
"Ты просто робок, ты трус", молотом грохочет мотор. И затем только одна мысль:
"Слава Богу, никто этого не видел!"
Подо мной несется зеленая трава, верхушки сосен, аэродром. Я приземляюсь. Ко мне
подбегают механики. Я не жду их. Я вылезаю из кабины и направляюсь в штаб. Медик
удаляет стекляные осколки с помощью пинцета. Они впились в плоть вокруг моих
глаз. Это должно быть больно, но я ничего не чувствую.
Затем я поднимаюсь в свою комнату и бросаюсь на кровать. Я хочу спать, но мои
мысли снова и снова возвращаются, не давая расслабиться. Можно ли назвать
трусостью, когда у кого-то сдают нервы в первый момент боя? Я хочу успокоить сам
себя и говорю: "Нервы - это может со всяким случиться. В следующий раз ты
сделаешь все как надо!" Но мое сознание отказывается удовлетвориться этим
простым заявлением. Оно ставит меня лицом к лицу с неопровержимым фактом: "Ты
проиграл, потому что в момент боя ты думал о себе. Ты боялся за свою жизнь." И в
этот момент я понимаю, что такое на самом деле быть солдатом.
Быть солдатом означает думать о враге и о победе, и не думать о самом себе.
Может быть, граница между мужчиной и трусом узка, как лезвие меча. Но тот, кто
хочет остаться мужчиной среди мужчин, в момент принятия решения должен найти в
себе силы задушить в себе животный страх в самом себе. Потому что это животное
внутри самого себя хочет продолжать жить любой ценой. И тот, кто поддасться ему,
навсегда будет потерян для братства людей, кредо которых - честь, долг, вера в
родину.
Я подхожу к окну и смотрю вниз. Вайнгартен и Глинкерман прохаживаются взад и
вперед перед домом. Возможно им еще ни разу не приходилось сталкиваться с тем, с
чем столкнулся я, и я обещаю себе, что с этого момента я буду только солдатом. Я
буду стрелять прямо в цель и летать лучше, чем мои товарищи, пока не сотру это
пятно с моей чести.
Вместе с Берендом, который приехал со мной в Хабсхайм, я приступаю к работе. Мы
делаем силуэтную модель Ньюпора, такую, каким он виден сзади во время атаки.
Вечерами, когда полеты прекращаются, я ставлю мишень в центре аэродрома. С
трехсот метров я пикирую. С одной сотни метров открываю огонь. Я выхожу из
пикирования на очень низкой высоте и вновь карабкаюсь вверх, и игра начинается
снова. Беренд считает попадания и сигналит мне. Одно попадание в мотор считается
за два, десять попаданий означают кружку пива для него.Часто у меня заедает
пулемет - слишком часто. Мы с Берендом работаем допоздна чтобы устранить
неисправности.
Затем у меня начинает получаться. В действительности результаты улучшаются
неожиданно быстро. Я счаслив, пока не узнаю, что Беренд помогает мне своим
карандашом. Из-за дружеских чувств ко мне, божится он, но я думаю, что это из-за
любви к пиву.
Поступает приказ экономить боеприпасы, так что я лишаюсь возможности продолжать
свои тренировки. Тем не менее, в качестве компенсации мы часто атакуем с воздуха
французские траншеи.
Однажды вечером, во время этих полетов над траншеями я немного отстаю от
расписания. Я нахожусь к северу, недалеко от Тхауна. Вражеские пулеметные
гнезда, укрытые в сосновых лесах, кажутся слишком заманчивыми целями. К тому
времени, когда я поворачиваю назад, уже опускается ночь.
На земле горят факелы, указывающие мне дорогу домой. Их красноватое свечение
мерцает по всему полю, давая рассеянное освещение. Я выравниваю самолет перед
посадкой. Земли почти не видно. При посадке я повреждаю шасси. Во всем остальном
машина в порядке, но целый день я не смогу летать.
Я говорю Беренду и другим механикам, что хочу видеть их на поле в полпятого
утра. Беренд строит гримассы. На следующий день воскресенье, а когда Беренда
заставляют работать по воскресеньям, он внезапно становится религиозным.
Когда мы начинаем работу, на летном поле лежит свинцово-серое утро. Лес стоит
вокруг нас темным угрожающим строем. Голые деревянные стены маленьких ангаров
отражают бледный свет. У меня какое-то странное чувство, как будто в воздухе
что-то небычное. Я не уверен, к хорошему это, или к плохому.
В шесть утра начинают звонить церковные колокола в соседних городках, и их звуки
летят к нам над вершинами деревьев. Солнце уже встало, и мы молча продолжаем
работать. Становится жарко. У нас выступает пот, хотя на нас только наши голубые
комбинезоны. В двенадцать пополудни мы заканчиваем работу. Беренд и его приятель
быстро исчезают: они все еще надеются сесть на поезд, идущий до Мюльхаузена.
Сейчас тихо, все получили увольнительные в город. Я еду в казарму и обедаю. Я
сижу за столом один, кофе приносят в сад. Здесь я устраиваюсь в раскладном
кресле, курю и смотрю в небо.
В три тридцать ко мне прибегает телефонист с докладом от наших наблюдателей в
передовых траншеях: два французских самолета прошли над линией фронта и быстро
приближаются к Альткирху.
Я прыгаю в автомобиль и мчусь к аэродрому. Инстинкт говорит мне с уверенностью:
вот оно! Машина готова к взлету, рядом с ней стоят механики. У телефониста
хватило ума поднять на ноги всех, кто еще находится на базе. Я карабкаюсь в
кабину и поднимаюсь в воздух.
Я лечу к линии фронта. Я должен подняться выше них, чтобы иметь преимущество в
бою. Высота два километра восемьсот метров… Я лечу на запад по направлению к
Альткирху. Я вижу их, когда прохожу над самым Альткирхом. Я считаю: один… два..
три… четыре… Я протираю летные очки… невозможно, этого просто не может быть!
Должно быть эти черные точки - частицы масла, которые распыляет вокруг себя
мотор. Но нет, точки остаются, они становятся все больше. Я насчитал их семь,
семь а одном ряду, и за ними - еще одна волна, снова пять и снова… они подходят
ближе, их силуэты хорошо различимы на желтоватом предвечернем небе. Всего их
двадцать три, бомбардировщики Кадрон и один - Фарман-Вуазен. Они идут в
беспорядке, гудя как разгневанные шершни. Высоко над ними летит королева роя,
могучий Фарман. Я тяну ручку на себя. Мы быстро сближаемся. Они непременно
должны заметить меня, но ведут себя так, как будто меня вообще не существует.
Они не поднимаются вверх ни на сантиметр и держат свой курс на северо-восток по
направлению к Мюльхаузену. Я оглядываюсь вокруг. Голубая раковина неба за мной
пуста. Никто из моих товарищей из Хабсхайма не поднялся в воздух. Я один.
Я настигаю их недалеко от Бурнхаупта. В трехстах метрах над ними я делаю поворот
и ложусь на их курс к Мюльхаузену. Я перегибаюсь за борт, чтобы посмотреть на
строй из двадцати трех машин, в центре - гигантский Фарман. В просветах между их
крыльями я вижу землю, голубые шиферные крыши, красную черепицу. Вот оно! Мое
сердце бьется у самого горла. Мои руки, ухватившие ручку управления, влажны от
пота. Один против двадцати трех.
Мой Фоккер летит над строем как гончая, преследующая медведя. Преследует, - но
не атакует. В этот момент я знаю: если вторая попытка не закончится боем, тогда
- прощай истребители. У меня не будет другого выхода кроме как просить о
переводе из нашей группы.
Мы над Дарнбахом, совсем близко от Мюльхаузена. Внизу люди, цветные пятнышки в
коричнево-зеленом ландшафте. Они бегают взад и вперед, жестикулируют и указывают
вверх.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1884 сек.