Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

Скачать Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

      Тут все жалуются на солнце, которое так и шпарит целые дни напролет.
     Я люблю  сидеть у опушки леса или у реки. Повсюду все выжжено, а  здесь
мох, свежий  и  зеленый, и ольшаник, густой и тенистый. Река обмелела, но от
нее веет прохладой,  и так  хорошо сидеть  и вслушиваться, как она журчит по
камням,  и наблюдать за солнечными бликами среди листвы,  которые заставляют
сверкать и  искриться и речную пену, и  рои многочисленных мошек, резвящихся
над водой.
     А иногда я отправляюсь  в горы,  сплошь покрытые  еловым лесом, кое-где
его сумрак пронизывают солнечные лучи,  отдельные деревья сбегают по  низким
округлым холмам, а вдали,  на  солнечном горизонте, синеет  полоска  горного
хребта. В  эти светлые, почти  раскаленные  летние  дни в  лесу царят  мир и
покой,  как будто  все  погружено в вечный сон;  кажется, будто слышишь, как
струятся соки в  стволах деревьев и стеблях  вереска, и под  конец явственно
ощущаешь  в своем теле тихое и сонное  течение жизни,  и  постепенно  скорбь
тускнеет и стихает.
     Детей я почти не вижу. Целые дни напролет они резвятся у нашего бывшего
летнего домика:  они играют  с  детьми нового владельца. Эйнар  сначала было
отказывался туда ходить, а теперь и он играет вместе с другими.
     Только Осе остается на хуторе у Рагны и возится с  ее сынишкой Томасом,
который  еще бегает  без  штанов. Когда я  беру дочку к себе на руки  и  она
начинает лепетать что-то большей частью  для самой себя,  я  то вникаю  в ее
лепет, то предаюсь собственным  мыслям, а потом вдруг ясно осознаю, что в ее
маленькой головке помещается целый мир и вряд  ли я способна хоть в какой-то
мере проникнуть  в него.  Да и  стоит  ли пытаться? Душа  даже  собственного
ребенка подобна незнакомой стране  с бесконечным множеством извилистых путей
и дорог. Всякая мать  думает, будто хорошо знает и понимает своих  детей, но
наступает день, когда любой из них скажет,  что это не так. И все же, сидя с
Осе на  руках, я ощущаю,  что не одинока.  Нет большей близости  между двумя
людьми, чем между матерью и ее ребенком, которого она держит на руках.
     Когда после  смерти  Отто Хенрик предложил мне  выйти за него  замуж, я
согласилась ради детей. Я была такая измученная, что просто сходила с ума от
мысли, что придется одной выдерживать все жизненные невзгоды, растя четверых
детей.
     Хенрик сидел рядом со мной в часовне на похоронах Отто, и его лицо было
таким же бледным,  как и лицо Отто в гробу. Его трясло, как от холода, когда
пастор Лекке говорил о Божьей благодати, которая снизошла  на  Отто во время
его болезни, перед самой кончиной. Пастор  говорил о  том, что поначалу Отто
предавался  только земным заботам - занимался торговлей, -  но в тяжкие  дни
испытаний обратил свои взоры к небу. Некоторые выражения в его речи казались
мне уже слышанными  от  Отто,  только  сейчас  они представлялись  какими-то
странными, искаженными, как будто бы услышанными во сне. Не преминул сказать
пастор и о беззаветно преданной жене покойного, а также о его верном друге и
компаньоне.
     Я  была  как  в бреду среди звуков  псалмов,  венков, множества  чужих,
неприятных людей в черных цилиндрах, среди  старых друзей,  почти  забытых в
последние годы.
     Все происходящее было таким нереальным с того самого момента,  когда за
мной неожиданно прислали из санатория.
     Отто  был  в  сознании,  он  узнал  меня, но почти не  мог говорить.  В
какие-то мгновения он то лежал спокойно, то начинал метаться. Я представляла
себе смерть совсем по-другому. По словам доктора, собственно агонии не было.
Но  я помню,  как в комнате  нарастала тревога,  Отто держал меня за руку, и
вдруг, взглянув куда-то мимо нас всех, он произнес: "Господь..."
     А перед  этим он сделал  знак, что хочет сказать мне  что-то  важное, а
когда  я наклонилась к  нему, прошептал:  "Не нужно стоять,  Марта, присядь,
милая!"

     Я  жаловалась  Хенрику:  "Возможно  ли  возмездие  страшнее  того,  что
постигло  нас?" Мы будем вместе ходить на могилу Отто, постоянно вспоминая о
содеянном и  сознавая, что уже ничем и никогда не сможем искупить свою вину!
Нам остается только бесконечное раскаяние, а от него нет никакого проку.
     "Ты права", - согласился Хенрик.
     "Бедные мы, несчастные. Всю жизнь будем нести на себе бремя вины. Вины,
которая сидит в нас так глубоко, как некая неизлечимая болезнь. И мы с тобой
вполне осознаем это".
     "Осознаем,  но  что именно, Марта?  Что мы  страдали, страдаем и  будем
страдать? Но к  чему эти страдания, как  они отразятся на нашей жизни? Этого
мы не понимаем. Это нам неведомо".
     "Это твое мнение. Это тебе неведомо. Потому что ты  думаешь о жизни,  а
моя жизнь кончена".
     Хенрик ничего не ответил. Он сидел, молча глядя перед собой.
     Наконец он с трудом выдавил из себя:
     "Послушай,  Марта! Мы оба это понимаем,  пройдет время, и  мы придем  к
тому, что нам необходимо пожениться".
     Я  вскочила,  вся горя от возмущения, я металась по комнате, осыпая его
упреками.
     "Ты обманул своего лучшего друга, - произнесла я с презрением. - Прошла
всего  неделя,  как  его  прах покоится  в земле,  а ты  уже  ведешь речь  о
женитьбе".
     "Да, - тихо согласился Хенрик. - Все это так. Ты права. Кара, постигшая
нас,  ужасна. Бурный поток  страсти  захватил нас  когда-то,  и  его течение
вынесло  нас  туда, где  мы  стоим теперь.  И  нам  не уйти  от  стыда  и от
раскаяния. Но мы продолжаем жить, ведь не можем же мы взять и уйти из жизни.
У тебя есть  дети.  Однако, кроме  меня,  у  тебя  нет  никого, кто  бы  мог
позаботиться о  них, и разве для тебя будет лучше,  если я  умру? Мы с тобой
неразрывно связаны.  Нужно попытаться  трезво посмотреть  на  вещи. И ты и я
просыпаемся утром,  начинается новый день, и мне  и тебе его надо прожить, и
почему же не попытаться прожить эти дни достойным образом?"
     Я горько возразила:
     "Прекрасно, ты уже, оказывается, способен рассуждать так благоразумно".
     "Мне кажется,  что теперь  самое лучшее  -  быть  честными перед самими
собой и искренними друг с другом.  О нашем грехе знаем только мы  двое. И  у
нас с тобой,  право, было довольно времени осознать происшедшее и подумать о
том,  что нас может ожидать в будущем.  Если бы Отто выздоровел, я уехал  бы
отсюда навсегда, а ты... ты постаралась бы загладить свою вину перед ним. Но
теперь его нет с нами, и уже не в наших силах сделать  ему добро или зло, он
живет только в нашей памяти. И  если нам с тобой кажется, что мы считаемся с
ним,  то на  самом  деле  мы  считаемся лишь  с  собой,  носимся  со  своими
собственными мыслями и  настроениями. Остались  только  мы  с тобой,  и  нам
надлежит подумать, как жить дальше. Конечно же, можно дождаться "подобающего
момента", сделать вид, что мы  убиты горем настолько, что ничего другого для
нас просто не существует.
     Но весь ужас-то именно в том,  что наше горе связано с воспоминаниями о
прошлом и надеждами на будущее.
     Боже мой, Марта, неужели ты не  веришь, что сейчас  я хотел  бы  просто
быть твоим братом, твоим  другом, чтобы чистосердечно разделить твою скорбь.
Чтобы то, что было между  нами,  исчезло и не существовало бы  даже  в наших
воспоминаниях!"
     "Конечно,  все   это  так  но  мне  трудно  понять  всю  глубину  твоих
рассуждений. Ведь я не могла смотреть на это так, как смотришь ты. О Хенрик,
ты не представляешь, насколько ужасна моя жизнь..."
     "Да,  Марта!  -  едва  слышно  отозвался  Хенрик.  -  А  можешь  ли  ты
представить, каковой была моя жизнь все эти годы?"
     Я все металась по комнате с рыданиями и стенаниями.
     "Все кончено. Все, все, все. И нечего пытаться строить что-то  новое из
обломков былого. К чему это приведет? Из-за  какого-то  каприза,  прихоти мы
разбили друг другу жизнь".
     "Ты  не права, Марта, для  меня это был не каприз, не  прихоть, а самое
главное в жизни".
     Я замерла.
     "Разве ты не знаешь, что я люблю тебя с самого детства?"

     Несмотря  ни  на что,  я  все  же  решилась  выйти  замуж  за  Хенрика.
Окончательно я ему пока  ничего не обещала,  и мы никогда больше не заводили
об этом речь, но это как бы все время подразумевалось.
     Хенрик заходил к нам почти каждый день. Он был так ненавязчив и так мил
с детьми: по воскресеньям брал мальчиков с собой на лыжные прогулки, покупал
им  билеты в  театр и много всякой всячины. И по  отношению ко  мне  он  был
чрезвычайно  внимателен,  терпелив,  стараясь  постепенно  вывести  меня  из
горестного состояния.
     Во мне Хенрик мог постоянно видеть воплощение отчаяния и скорби. Я сама
нагнетала в себе всю эту боль,  горечь, ожесточенность, которые  обыкновенно
приглушались  дневными заботами.  Сама  внушала себе, сколь несчастно, сколь
безотрадно и  унизительно мое положение, так что Хенрику приходилось тратить
невероятные  усилия, чтобы развеселить  и приободрить  меня.  Я  великодушно
предоставляла  ему  возможность говорить,  отвечая  на  его  слова  скорбной
снисходительной   улыбкой  либо   бросая  краткие  загадочные   реплики.   Я
рассматривала визиты Хенрика  как обязанность  с  его  стороны,  а  за собой
признавала право мучить его.
     Да,  я, можно сказать, изощренно мучила Хенрика, а  он  переносил это с
ангельским  терпением.  Я совсем  не  любила его,  но  охотно принимала  его
любовь, терзала его, раздирая его сердце.
     "Я ничего не хочу, - сказала я ему однажды. - Я полностью утратила вкус
к  жизни, я чувствую, что погрязла в каком-то болоте,  из  которого не  могу
вырваться и даже, быть может, и не хочу".
     Хенрик попытался  было  взять меня за  руки,  но я вырвалась и с гневом
произнесла:
     "Да оставь же меня!"
     "Вот  именно  этого  я как раз и  не могу. Изволь  собраться с духом, я
понимаю, что гораздо легче просто сидеть, вперив свой взор в прошлое, но это
чистое самоубийство. Ты просто обязана жить дальше. Пусть мертвые покоятся с
миром. Ты же подумай  о  своем  месте среди живых, как бы ни тяжелы были для
тебя подобные мысли. И скажи на  милость, что хорошего будет, если и  я сяду
рядом с  тобой, тоже целиком  предавшись тоске и отчаянию. Какова будет  моя
жизнь?
     По натуре  я человек  порядочный, и  поверь  мне:  если  бы  кто-то лет
десять-двенадцать назад предсказал мне мои поступки, я поклялся бы, что  это
совершенно невозможно!  Пожалуй, я кажусь тебе довольно-таки  жалким теперь,
Марта, но прошлое - это только прошлое,  я же люблю тебя сейчас, а  любовь -
это как раз то, что может быть основой новой жизни!"
     Мне приятно  было слушать  Хенрика. Он был у моих  ног.  Я наслаждалась
тем,  как он изливал  свою  любовь, как  бы  до конца выплескивая  свою душу
передо  мной,  хотя  постепенно  моя  беспредельная  тоска заражала его и  я
чувствовала, что энергия его иссякает и он перестает верить своим словам.
     Под конец он совсем выдыхался, а я  не успокаивалась  до  тех пор, пока
окончательно  не  затаптывала  пламя его несчастной любви, гасила  последнюю
искру мужества и надежды.
     Но он вновь приходил и, как прежде, настойчиво уговаривал меня выйти за
него замуж. Хотя теперь, пожалуй, лишь  потому, что считал это своим долгом,
понимая,  что только в этом случае он  сможет по-настоящему помочь  и мне, и
детям.
     Видя, что любовь Хенрика  постепенно  угасает, я  чувствовала  себя все
более и  более несчастной.  Это  происходило не  потому, что я  сама  любила
Хенрика, а потому, что поняла, что из-за своей взбалмошности лишаюсь в жизни
единственного человека, который  был готов  позаботиться обо мне. Сама  же я
могла только изощренно мучить его. И никак не могла остановиться.
     При этом  я  и  не думала  порывать с ним.  Я  понимала, что  не  смогу
бороться  за существование  одна-одинешенька,  ведь  мне нужно  заботиться о
стольких детях. Долгие годы борьбы  в одиночестве...  Я  не могла себе этого
представить.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1253 сек.