Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

Скачать Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

     Отто хотел прокатить меня непременно по всем холмам. Я сидела на санях,
глубоко погрузившись  в  собственные мысли и пристально  вглядываясь в плечи
Отто. "Какой он сильный", - думала я  и  ощущала прилив счастья внутри себя.
Последние месяцы я, собственно говоря, жила в постоянном нервном напряжении,
но только теперь по-настоящему поняла, как  сильно люблю Отто, - это чувство
переполняло меня, оно лишало меня сил, в нем одновременно уживались и страх,
и робость, и гордость, и блаженство.
     В  "избушке" было множество людей,  воздух был насыщен табачным дымом и
чадом из кухни,  люди разговаривали так громко, как  будто кругом были  одни
глухие, впрочем, все  это,  казалось, находится далеко  от меня.  Отто сидел
напротив.  На  нем была  нансеновская  куртка, а  под  ней синяя  фланелевая
рубашка  с мягким отложным воротником.  Он выглядел разгоряченным, здесь и в
самом деле было жарко. Я  в смущении не  осмеливалась взглянуть  на его  шею
пониже кадыка, хотя меня так и тянуло это сделать.
     "За твое здоровье, Марта!" - произнесла одна из дам.
     "Ну что вы", - пролепетала я. Тут и меня бросило в жар.
     Когда  мы  вышли  на  свежий воздух,  Отто заговорил  каким-то странным
глухим  голосом,  поскольку  хранил  молчание  все это время:  "Садитесь,  я
прокачу вас". Мы взобрались  на вершину Фрогнерсетерена, и  он сел за мной в
санки. Я откинулась назад и прижалась к нему,  чувствуя, что тем самым отдаю
себя целиком и полностью в его власть.
     Со  всей  компанией  мы  распрощались  на  улице  Спурьвей.  "Я намерен
проводит фрекен Беннеке домой", - сказал Отто. Он довез  меня до входа в мой
дом. Когда я поднялась с  саней,  оказалось, что я  забыла ключ  от  входной
двери.
     "А может быть, мой подойдет?" - спросил он срывающимся голосом и открыл
уличную дверь.
     "Спокойной ночи!"
     "Спокойной  ночи", - он зашел со  мной в парадное. Здесь он  неожиданно
обнял  и  поцеловал  меня.  Меня  еще  никогда  не  целовал мужчина.  И  мне
показалось, что я унеслась куда-то далеко-далеко.
     Войдя в  свою  комнату,  я  долго сидела  на  краю  постели,  не снимая
промокшего лыжного костюма. Я была  словно  в состоянии опьянения, меня била
дрожь, и я чувствовала, как прерывисто бьется мое сердце.  Боже мой, какая я
счастливая! Я проснулась, когда хозяйские часы пробили четыре. Раздеваясь, я
почувствовала, что вся горю и мне  страшно.  Несколько  раз я задавала  себе
вопрос,  а что, если он не любит  меня  так, как я люблю его, что,  если это
просто порыв страсти? На миг в моем сознании возникали  слова и мысли других
людей,  но  тотчас мгновенно  исчезали как  не имеющие никакого значения,  и
счастье вновь опьяняло меня.
     На  следующее  утро, когда  я  шла по  улице, держа под  мышкой  стопку
учебников и тетрадей, на углу улицы я встретила Отто Оули. Он взял у меня из
рук тетради и произнес: "А что, если бы ты стала моей возлюбленной, Марта?!"
     Я звонко рассмеялась: "И вправду, а что, если?.."
     Он признался мне, что очень долго думал, как именно сказать это мне: "Я
так расстроился, когда, придя домой, понял, что так ничего и не сказал!"
     В тот же день в два часа мы снова встретились. Через день, прогуливаясь
по  Пилестреде,  мы встретили  Хенрика, и Отто буквально обрушился на  него:
"Поздравь нас, дружище!"
     Всякий день после окончания занятий в школе Отто провожал меня до дому,
а вечером  я заходила за ним в контору. Мы решили пожениться летом, во время
школьных  каникул.  Отто  зарабатывал   восемьсот  крон,  а  я  намеревалась
продолжать учительствовать и дальше. Все складывалось просто замечательно.
     Я  была  застигнута врасплох,  со  мной что-то происходило. Я не просто
встретила Отто: в глубине  моего существа забили  какие-то новые  родники. Я
сидела и прислушивалась к этой  новой  музыке внутри себя; долгими вечерами,
после того как мы  пожелали друг  другу "спокойной  ночи", я просто сидела и
слушала эти незнакомые мне звуки.
     То, что  мы с Отто  такие разные, казалось  мне  великим счастьем,  и я
пребывала в постоянном восторженном изумлении, что мы, столь несхожие, нашли
друг друга в этом мире.
     Учительница  рисования из моей школы была  помолвлена с  одним  из моих
сокурсников. Она приходила в мою меблированную комнату и буквально  изводила
меня своими разговорами о любви.
     "Это  просто замечательно, когда у  тебя есть человек, который до конца
понимает тебя, с которым можно говорить обо всем, совершенно обо всем!"
     Вот  они с женихом  имеют обыкновение  прогуливаться  по  Киркевейен  и
говорят при этом обо всем - абсолютно обо всем.
     "Ты знаешь,  Марта,  я  считаю, что главное в любви -  доверие,  только
тогда  любовь можно  назвать  идеальной. К тому же если между  любящими  нет
духовного общения, что же тогда им остается, скажи-ка мне на милость!"
     "L'amour sans phrase"[2],  -  произнесла  я  и  с  гордостью
засмеялась.
     "Эта сторона любви просто-напросто мучение, это животные чувства, ты уж
извини меня, Марта!"
     "Ах, оставь!" - смеялась я еще громче.
     "L'amour sans phrase", - все повторяла я, оставаясь наедине с собой.
     Любовь, любовь  - ничего другого для меня тогда просто не существовало,
это  единственное,  ради  чего  стоило  жить. Я  любила  так  страстно,  что
буквально сгорала от любви.
     Я  чувствовала,  как  день  за  днем эта любовь делала  меня  красивей,
здоровей, моложе,  заставляла  светиться, давала мне  совершенно неожиданное
жизненное восприятие, делала  меня мудрой, жизнерадостной, бесконечно гордой
собой. Боже ты мой, раньше, вплоть до сегодняшнего дня, я была всего-навсего
по-стариковски  умным   ребенком,   пока  не   ощутила,  что   значит   быть
по-настоящему юной.
     Я всегда получала удовольствие от книжных знаний, но теперь поняла, что
все они только  средство, а отнюдь не  цель, это, если можно так выразиться,
оружие в жизненной борьбе, оно помогает жить, а вот любовь - это сама жизнь.
     Я  ощущала себя  такой  сильной и уверенной,  что  у  меня  не  было ни
малейших сомнений ни  в своей  любви, ни в любви Отто. Я ощущала потребность
любить и быть любимой, в этом, наверное, мужчины никогда не поймут меня. Да,
насколько все  же  я была  права, относясь с отвращением  к этой примитивной
бабьей болтовне о "взаимопонимании" -  ведь многим женщинам  просто хочется,
чтобы  мужчина  был как  бы  часовщиком, который  постоянно  приводил  бы  в
движение  их  куриные  сумасбродные  мозги   и  тратил  бы  свое  время   на
удовлетворение их тщеславия.
     Ах, все  эти  "непонятые женщины",  которые кружат головы  целой  толпе
поклонников, а потом,  когда их  сердце окончательно  зачерствеет,  начинают
искать какого-то "взаимопонимания".
     Я тогда очень хорошо понимала Отто, даже сама не осознавала,  насколько
хорошо понимала, каков он есть на самом  деле. И отнюдь не требовала от него
того, чего он не мог бы мне дать.
     Он вырос  отнюдь  не среди  каких-то там  малокровных кабинетных людей,
обитающих  в душных комнатах,  сплошь заставленных  мебелью красного дерева,
среди вышитых тетушками  подушечек; его отец был  торговец лесом,  и  сам он
предприниматель до  мозга  костей,  спортсмен и  любитель  вольной  жизни на
природе;  и лес, в котором я искала перемены пейзажей и игры света, для него
такая  же  естественная  исконная среда обитания,  как  для другого  детская
комната.  Войдя  в  мою  жизнь, Отто  принес в  нее солнечное тепло  и порыв
свежего ветра, и  я  стряхнула  с себя  книжную  пыль  и выбежала  навстречу
стихии.
     Вряд ли можно было сыскать другого такого  мужчину, который более нежно
и бережно  обращался  бы  с молодой девушкой,  влюбленной  в него, чем  Отто
обращался  со  мной,  даже  тогда,  когда  мы   оба  теряли  голову.  И  так
продолжалось все годы, которые мы были вместе.
     Если  бы  он  хоть  на  минуту  задумался  о  том,  что между  нами нет
достаточного взаимопонимания, он бы с готовностью  пошел мне навстречу с той
искренней добросовестностью, на которую способен только он, мой Отто.  Но  в
то  время он никак  не вмешивался в мои дела. Просто восхищался всеми  моими
увлечениями - интересом к женскому вопросу, просвещению народа и  прочему, -
все это было для  него так  естественно. Он  восхищался  моей  "удивительной
интеллигентностью", так же  как восхищался всем, что  ему было дорого в этом
мире, - детьми, мной, Хенриком, домом, садом.
     Впоследствии меня стало  раздражать  его  неизменное  слепое восхищение
всем тем, что он считал принадлежащим ему; но  в то время я была права, видя
только одно: как он искренен в своей наивной радости.
     Порой он не был способен понять что-либо, и суждения его бывали резки и
ограниченны.  Но ведь это  был добрый,  здоровый, сильный человек,  а  таким
людям всегда свойственно судить поверхностно, не пытаясь проникнуть глубоко.
Сейчас я отношусь  ко  многому  гораздо снисходительней, просто  потому, что
чувствую  себя соучастницей. Когда же  я была молода  и совсем  неопытна,  я
судила строже.
     Век живи, век  учись  -  но,  Господи,  если бы ты мог избавить  нас от
этого. Все понять - значит все  простить, но, Боже, избавь  меня от тех, кто
способен прощать все на  свете. Подобная терпимость - самообман, и за нее мы
прячемся, когда жизнь скручивает нас в бараний рог, и мы  успеваем натворить
такого, чего стыдились бы в лучшие времена. А  быть может,  у  нас просто не
хватает  мужества  и  напора  прожить  жизнь  по-своему.  Вот  мы и начинаем
занижать свои претензии, но в конце концов человек и получает в этой жизни в
соответствии  со своими  требованиями. Существует всегда один прямой  путь к
блаженству,  а  юность бескомпромиссна, и  если  она чего-то стоит, то  идет
напролом. Потом, с  годами, человек начинает видеть разные пути  в жизни, но
порой и они кажутся  ему  схожими - и он  не решается идти ни одним из  них.
Рассуждать о терпимости,  понимании могут лишь те, кто уже более не способен
ни  на что в жизни; только  прямолинейность и  напор  имеют  значение, а они
присущи только юности.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0902 сек.