Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

Скачать Сигрид Унсет - Фру Марта Оули

     Однажды поздно вечером мы заблудились. Ночь была темной, для лета очень
темной, и мы оказались в незнакомом месте в лесу, у края какого-то болота.
     "Мне кажется, лучше  всего нам заночевать  прямо здесь.  Ты  не боишься
провести ночь под открытым небом?" - спросил Отто.
     Я  сочла,  что  это  будет  просто  замечательно.  Мне  еще  никогда не
доводилось ночевать в лесу.
     Мы  устроили себе ложе между двумя  черничными кочками. Ноги мы  укрыли
курткой Отто  и  моим  жакетом. Я  лежала, положив голову  ему  на плечо,  и
всматривалась в небо: несмотря на ночной сумрак, оно было светло-голубым, на
его фоне рельефно выступали темные очертания холмов, изумительная по красоте
золотистая полоска горизонта двигалась к востоку, отражаясь в болотной воде.
     Мы с Отто то погружались в сон, то  вновь  продолжали разговор. И вдруг
он сказал: "Знаешь,  если у нас  родится мальчик, давай назовем его Эйнар. У
меня был брат Эйнар".
     Он уже несколько раз говорил со мной о  своем брате, когда я гостила  у
его родных на Пасху. Мы ходили  на кладбище, навещали могилы его родных, и я
узнала, что Эйнар погиб от случайного выстрела на охоте.
     Теперь  Отто рассказал мне о том, как все это произошло: однажды зимним
вечером  они  на лыжах отправились на  охоту в  горы,  и  Эйнар  по  нелепой
случайности получил полный ружейный заряд в бедро. Отто рассказывал, как они
старались перевязать ему ногу, как не  могли остановить кровь и как положили
Эйнара на лыжи, а по дороге домой он обморозил ноги.
     "А тут еще случилась истерика с нашим товарищем  Андреасом, мы никак не
могли его успокоить, к тому же мы не очень-то хорошо знали дорогу домой,  то
есть фактически знали только направление, и потому шли долго.
     Ночь была  такая звездная,  - продолжал вспоминать Отто. - Ярко светила
луна,  выпал снег.  Как я молил Бога спасти  моего  брата, каким маленьким и
жалким ощущал себя. Знаешь, и сейчас, в эту ночь, я чувствую себя таким  же.
Я все думаю о том, что  ты говоришь о Боге... А если  он существует, то мы с
тобой сейчас перед ним просто как две мышки в норе".
     Я прижалась к Отто в восторженном изумлении, ведь он высказал вслух мои
собственные мысли.
     Вплоть до самой поздней осени мы постоянно ездили в нашу избушку.
     Это  было еще до того, когда иметь дачу стало обычным делом для всех. А
у  нас  была всего-навсего  бедная крестьянская избушка.  И  пока мы  ее  не
перестроили, она вся состояла, собственно говоря, из единственного помещения
-  кухни с  очагом да единственной  кроватью под  пологом, и никакой  другой
мебели,  кроме  этой, оставшейся  после прежнего  владельца, не  было.  Отто
привез сюда несколько складных стульев  и множество кувшинов  и керамических
вазочек  для  цветов; он  очень любил  цветы,  и  у  него была  своя  манера
расставлять  их: всего  несколько  цветков в один сосуд - иначе  вся красота
пропадает, считал он.
     Все  лето  мы  самозабвенно  украшали  наше  жилище:  привезли  вышитую
скатерть, разбросали подушки по скамье у окна.
     В чулане стояла небольшая  плита,  и  на  ней мы стряпали. Поваром  был
Отто; засучив рукава, он вовсю  орудовал  у  плиты, то и дело восклицая: "Ты
ничего в этом не смыслишь, Марта!"

     Каждый вечер мы ходили в Лиллеруд за  молоком. Жители этого хутора были
близкими  друзьями Отто и  готовы  были и  меня полюбить как  свою.  Долгими
прохладными  вечерами лежали  мы,  бывало,  с  хозяйской  дочкой  Рагной  на
лужайке;  вокруг нас резвились ее малыши, а с вершины холма доносились звуки
колокольчиков, там в лесу  свободно  паслись  лошади. Я вслушивалась в звуки
голоса Отто, он сидел на крыльце и беседовал с мужем Рагны и ее матерью.
     Счастливая жизнь на  природе, безусловно,  придавала гармонию и нашим с
Отто отношениям. Нежная и  радостная доверительность  возникала сама  собой,
когда  мы  отправлялись  в  лес  за ягодами:  в  зарослях  малинника, где  я
страшилась  встретить змею среди  старых  пней,  где  алела брусника,  среди
черничника,  где  лучи  солнца золотили  бархатный мох, или среди болот, где
Отто скакал  по  кочкам,  срывая редкие ягоды  морошки, поставив  себе  цель
собрать их для меня все  до единой. При этом  он  вспоминал, сколько морошки
растет  в  его родных местах, и мы принимались наперебой  рассказывать  друг
другу разные истории из своего детства  и юности. Отто прекрасно знал каждую
тропинку и  каждый камень в Ниттедале и Нурмарке, он превосходно распознавал
птичьи  голоса, знал повадки  зверей,  умел предсказывать погоду  и находить
дорогу по звездам - ведь он с младенчества сроднился с лесом и полями. Здесь
я  была  просто  его  малышечкой,  которую  он  вел  за  руку, объясняя  все
окружающее.
     Тот домик в городе, в котором  мы поселились сразу  же  после  свадьбы,
теперь  снесен.  Сейчас я  почти  рада  этому, ведь  было бы так  мучительно
видеть, что  здесь живут  другие.  Но  несколько лет назад мы с  Отто как-то
проходили мимо и  увидели,  что домик  собираются ломать;  мы  оба замерли в
растерянности и молча воззрились друг на друга, я  расплакалась, да  и Отто,
видимо, было не по себе. Дом был пуст, забор снесен, среди кустов смородины,
посаженных  Отто,  были  свалены  срубленные деревья.  Пройдясь по  саду, мы
увидели, что дверь на  веранду открыта.  И тогда мы вошли в дом и обошли все
его  пустые, уже без окон,  комнаты.  На обратном  пути мы не  проронили  ни
слова, настолько мы были  подавлены,  лишившись приюта  своих  воспоминаний.
Именно  в  этот  период началось  у  меня недовольство  своей  жизнью, и мне
кажется глубоко символичным, что именно тогда  была уничтожена обитель моего
счастья.
     Когда  мы  вернулись домой, Отто  вышел в  сад  и начал  сосредоточенно
возиться  с  розами, прикрытыми соломой на  зиму, - ведь  уже  была  поздняя
осень. Я вышла на веранду и позвала его ужинать, оно подошел и сказал  мне с
грустью:  "Когда мы переезжали, нам  следовало бы забрать с  собой  все наши
розы, теперь  мне так  их жалко.  Да  и  смородиновые  кусты,  которые  едва
подросли".

     Да, не  бог  весть  уж  каким был  наш  первый дом, но  мы  любили его.
Когда-то  он  был  всего-навсего кучерской. А  может,  имел какое-то  другое
хозяйственное  назначение, пока  к  нему не пристроили  деревянную  веранду.
Тупик, на  которой одной стороной он выходил, Отто прозвал "слепой  кишкой".
Сплетаясь между  собой,  густые  кроны  садовых деревьев образовывали  здесь
своеобразную арку или галерею; в осеннюю непогоду дорога  здесь превращалась
в  непролазную  жижу.  Дети  возвращались  с  прогулки,  перемазавшись,  как
поросята, но у меня недоставало  духу бранить их. Порой мне  самой  хотелось
вновь  стать малышкой  и  печь  куличики  из  черной липкой  грязи, а  потом
продавать их, стоя за прилавком-дощечкой, положенной на два кирпича.
     А каких  только безделиц не приносил  домой  Отто,  желая украсить наше
жилье! Сейчас мне сдается, что многие из них были достаточно безвкусны - все
эти вазочки,  подставочки, но я видела только то,  что Отто  был трогательно
изобретательным, изо всех сил стараясь  доставить  мне удовольствие, украшая
наш  дом,  которым  он  так  гордился.  Он  любил  вставать рано, и  пока  я
одевалась, успевал сходить в сад и посмотреть, какие из роз распустились  за
ночь, или надергать редиски к завтраку.
     Он был  ужасно ребячливым. Во  время  нашей  помолвки  он  так старался
скрыть это,  так  боялся  показаться наивным или провинциальным, но когда мы
поженились,  он перестал  стесняться этого: ведь  я  уже  не могла скрывать,
насколько влюблена в него, и он стал бравировать своей ребячливостью. У него
появилась склонность  говорить не  совсем приличные  вещи,  но всегда  таким
невинным мальчишеским тоном.  Он любил, к примеру, порассуждать о том, какое
неприличное имя у нашей горничной - Олерина, фи! - Олерина-Урина -  ведь это
навевает на мысли о моче.
     Он от души потешался над теми  историями из школьной  жизни, которые  я
ему рассказывала. В  одно из воскресений весь мой класс пришел к нам в гости
пить шоколад. Отто оказался на редкость  гостеприимным хозяином, он от  души
развлекал девочек,  и все девятнадцать просто  ошалели  от  веселья. С  того
времени  весь класс влюбился в "папочку нашей фрекен". Мы тогда  были женаты
второй год, а Эйнару было всего несколько месяцев.
     Боже мой, как я гордилась этим малышом, да и Отто прямо-таки сходил  по
нему  с  ума; а как он ухаживал за  мной все  то  время, пока я оставалась в
постели после  родов.  Он купил  висячую лампу для столовой - это должен был
быть  сюрприз для  меня, - но  сам не утерпел и рассказал мне о  ней  раньше
времени, а  потом,  завернув  меня  в  шерстяное  одеяло, отнес на  руках  в
столовую, чтобы я оценила приобретение.
     Всякий раз, когда мне доводится слышать шум машинки для стрижки газона,
я вспоминаю то лето, когда Эйнар был совсем крохотным. Я сидела на веранде и
дремала  над книжкой или шитьем,  а  Отто,  засучив  рукава, трудился в поте
лица: стриг газон по крайней мере через день, с радостью используя купленную
по случаю машинку.
     Под лестницей, ведущей на веранду, у него хранилось множество различных
садовых инструментов, вероятно, их  могло хватить  даже для ухода за  парком
вокруг королевского дворца. Звук  машинки для стрижки травы навевал покой, и
я сидела молча, отдаваясь этому чувству, пока  не приходил Отто и не  просил
то стереть пот  со лба,  то дать лимонаду, то спуститься вниз  и посмотреть,
как там  у него  растут огурцы и цветная капуста. А Эйнар дремал, купаясь  в
солнечных  лучах  под  прозрачным  пологом,  такой  краснощекий,  с  пухлыми
ручонками, которыми он так крепко цеплялся за мою грудь во время кормления.

     Собственно говоря,  все началось  с какой-то  усталости,  пресыщенности
счастьем. Я где-то читала, что счастье утомительно. Так оно и оказалось.
     Родился   Халфред,   и  через   какое-то  время  я   вновь  возобновила
преподавание  в  школе.   Второй  ребенок  вторгся  в  нашу   жизнь,  требуя
бесконечных хлопот, внимания,  работы, но ведь на этом, собственно говоря, и
держится  семейная  жизнь,  семейный  очаг. Отто  вновь окружил меня  нежной
заботой  и  вниманием - все  было как в ту пору, когда появился на свет  наш
первенец, Эйнар.  Тогда  я  так радовалась этому,  но  теперь  все  казалось
докучным,  комичным, просто-напросто раздражало меня. "Боже, зачем все это?"
-  думала я. К  тому  же Отто высказал  пожелание, чтобы я оставила работу в
школе - его дело процветало, и, как он  считал,  время для этого  было самое
подходящее.   У  нас  бывало  много   народу,   в   основном   друзья  Отто,
предприниматели. Я  с  грустью думала  о том,  что он  может  превратиться в
настоящего  буржуа, задатки  которого у  него были и  раньше. И вот  теперь,
потворствуя  его желаниям, я  должна буду  оторваться от  своей среды, своих
интересов, которые, как  я  всегда считала,  можно  сохранить,  даже  будучи
замужем  и имея  детей. Старая  как  мир  история. Я стану злой и сварливой,
рожая  одного ребенка за другим. И все сведется к тому, что  я окажусь всего
лишь частью комфорта коммерсанта Отто Оули.
     Нельзя  сказать, что все вдруг стало мне так  ясно,  но  причина  моего
плохого  настроения  была  именно в  этом.  Я  чувствовала,  что дальше  так
продолжаться не может,  поскольку мы рискуем  отдалиться друг от друга. И  я
всеми силами цеплялась за свою  работу и детей, ведь надо же иметь в  запасе
какой-то тыл, если вдруг доведется пережить разочарование в самом главном.
     Отто вообразил,  что  я  просто  нездорова,  и посылал нашего семейного
врача ко мне  наверх,  в  спальню,  принуждал  меня  понемногу  пить вино  и
принимать железо,  настаивал, чтобы я погостила у Хелены или отдохнула  бы в
нашем летнем домике, но особенно он настаивал на том, чтобы я взяла расчет в
школе сразу же после летних каникул. Я  отвергала все его предложения, хотя,
честно говоря, было так ново, интересно и приятно сидеть в кресле грустной и
усталой и предаваться размышлениям, особенно когда Отто присаживался рядом и
начинал  сочувственно расспрашивать: "Моя милая, дорогая Марта, что же это с
тобой такое? Пожалуйста, не болей, хотя бы ради нас, милый дружочек!"
     "Спасибо,  я ни в чем не нуждаюсь, Отто", -  говорила я, отвечая на его
поцелуй. Вероятно, я питала тайную мысль таким образом привязать его к себе.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1892 сек.