Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

     А тем временем  Эмчи-Муса,  сосредоточившись,  точно  бы  он  улавливал
неведомые другим звуки, хмуря  брови,  прощупывал  пульс  больной  -  в  его
мосластой, длинной длани запястье старушки Бексаат,  исхудавшей  на  глазах,
казалось детской ручонкой. Затем  лекарь  долго  водил  ладонью,  то  слегка
прикасаясь, то вдавливая пальцы, по животу, по  бокам  больной  и,  находясь
подле нее, молча обдумывал нечто, только ему известное, и  чем  дальше,  тем
больше мрачнели его глаза. От Сейде это не прошло незамеченным. Она стояла в
углу за печкой и как бы читала на расстоянии мысли лекаря по  выражению  его
лица и глаз.  Холодело  на  душе.  Все  тревожней  становилось  затянувшееся
молчание старца Эмчи-Мусы. Сейде понимала, что в этот час испытывает и  сама
больная, пытаясь угадать, что ей грядет. Думала она, не сходя с этого места,
и о том, что постоянно угнетало и омрачало ее душу - об Исмаиле. Как-то он в
этот час, что думает, тревожится,  поди,  о  матери,  но  куда  денешься,  и
сказать ему об этом  она  не  имела  права.  За  всех  переживала,  за  всех
страшилась, готова была взять на себя все беды и мучения, но перед  смертью,
дававшей уже  знать  о  себе  в  заострившихся  чертах  свекрови,  она  была
бессильна. Слезы напрашивались, замутняя взор, и ей стоило  большого  усилия
унять себя.
     Старый Эмчи-Муса не  сразу  ушел,  не  сразу  взгромоздился  на  своего
ослика, было уже темно, когда он попрощался с Сейде на дворе:
     - В доме теперь одна не оставайся,-  сказал  он  ей.-  Меня  больше  не
ждите.
     Она поняла с полуслова, о чем шла речь. И когда старый  знахарь  округи
Эмчи-Муса скрылся на своем ослике во  тьме,  ни  разу  не  оглянувшись,  она
почувствовала охватившее  ее  великое,  безмерное  одиночество  перед  лицом
некоей бестрепетной силы, вторгшейся в ее жизнь, как резкий ветер в окно.  И
то, что повеяло холодом, незримо прошло в дом. И  она  пошла  следом,  чтобы
быть на месте и не уклоняться от новых страданий. Теперь ей предстояло взять
на себя роль  главнодей-ствующего  лица.  И  она  сказала  себе,  что  будет
находиться у изголовья свекрови до последнего ее дыхания и за себя, и  сына,
и за родных ее братьев Усенкула и  Арына,  убежавших  от  раскулачива-ния  в
Чаткал. За всех и за все брала она теперь на себя последний долг живых перед
умирающей свекровью. И она вошла в дом, сделав для себя  открытие  -  смерть
могла принять от людей только примирение и ничего иного.
     С этого часа Сейде  ни  на  шаг  не  отходила  от  умирающей  свекрови.
Измученная, исстрадавша-яся старушка медленно угасала, постепенно теряла дар
речи и, собравшись с силами, тяжело дыша, тоскливо, жалостливо  вглядывалась
в лицо невестки и хотела напоследок что-то сказать ей -  быть  может,  самое
сокровенное и главное, то, что является напоследок, на самый конец судьбы  и
никак не раньше, но  сил  не  хватало,  и  в  доме  было  уже  много  людей,
прослышавших от соседей о последнем часе старой Бексаат. Люди тихо приходили
и скорбно уходили, сочувствуя, состра-дая, выражая свое отношение в  тяжелых
вздохах, иные без  лишнего  шума  принимались  делать  по  дому  то,  о  чем
следовало заранее позаботиться в таких случаях: приносили дрова,  кто  чашку
муки, кто ломоть топленого сала, собирали по соседям посуду, раскидывали  по
двору солому под ноги...
     А ночь уже близилась к половине урочного  времени.  Глоточками  воды  с
ложечки облегчала Сейде последние часы и минуты свекрови. Умирающая  Бексаат
знала, что истекает отпущенный ей срок на веку  и  потому,  утрачивая  силы,
пыталась сохранить в себе речь, но это уже ей  не  удавалось,  и  тогда  она
пыталась говорить глазами. Эти прощальные взгляды, пронзительно  прорывались
на мгновение  сквозь  пелену  забытья  и  предсмертного  тумана,  выражавшие
мучительные всплески избывающего духа, говорили Сейде о  многом,  что  могла
знать только она. И никто не  слышал,  как  плакали  они  в  один  голос  на
прощание, песню горестную пели о том, что порушилось  задуманное  дело,  как
несбывшаяся мечта, что не двинутся они всей семьей на Чаткал, как очень того
хотели,- и сын, и невестка, как мечтали увезти ее  к  покулаченным  братьям,
чаткальским отшельникам, что не свидится теперь она с ними никогда. И  более
всего страдала Сейде, что не усадит  она  старую  свекровь  свою  верхом  на
ослицу, не подаст ей на руки укутанного внучонка и не двинутся  они  в  путь
темной ночью. Нет, такого исхода  не  будет.  Не  приведется  им  переживать
ночь-шикаму* перед штурмом Чаткальского перевала, согреваясь в затишке между
скал и снегов маленьким  костерком  и  не  будут  они  заклинать  над  огнем
перевальных духов, чтобы духи гор смилостивились, отвели бы гибель на горном
пути, ибо нет от них зла никому, а идут они на перевал  потому,  что  Исмаил
военный беглец, оттого и гонимый самим собой от закона и наказания; с ним  и
они - мать и жена, а у них бабья доля - за всех страдать и терпеть...

     * Шикама - накапливание сил перед перевалом.

     И на этом кончалась  последняя  песня  -  потому  как  смерть  отбирала
будущее - не ходить было расстояния, не испить было воды по пути, не увидеть
было уходящей в мир иной братьев родных из Чаткала, не поведать им, с чем  и
как вслед за ними пришла...
     Так протекала та скорбная ночь у изголовья свекрови.
     Среди многих дум, передуманных Сейде, то и дело вкрадывалась как бы  со
стороны тревога за мужа. Как-то он там, ее  Исмаил.  Как  ему  быть  теперь,
когда мать умирает, а ему ни прийти, ни показаться нельзя... Отчего  же  все
так? Оттого, что он хочет жить по-своему, а  закон,  людской  сговор,  велит
по-иному. А сила на стороне закона,  большинства,  а  он  бежит  от  закона.
Потому и хотели податься на Чаткал, где бы его никто не знал и не ведал...

x x x

     Он шел в ту ночь, как всегда, по хорошо изученному  пути,  вначале  под
малыми увалами предгорий, потом среди зарослей чия в суходоле, выходил краем
поля к обрыву, откуда уже  виднелся  аил  в  лунную  погоду:  крыши,  трубы,
освещенные окна. И Исмаил отсюда с крайней осторожностью двигался огородами,
прислушиваясь, оглядываясь, к своему двору.
     Последний  отрезок  пути  и  в  этот  раз  он  проделал  с   тщательной
осмотрительностью, но чем ближе подходил к дому, тем тревожней и неуверенней
становилось  на  душе  Исмаила.  Что-то  подозрительное,  а  что  именно   -
приходилось вникать: какие-то шевеления, какие-то  негромкие,  неразборчивые
голоса насторожили Исмаила, и он остановился под тополем  на  огороде  тетки
Тотой. Дальше он не пошел. Долго унимал зачастившее вдруг дыхание, хотя и не
испытывал  напряжения  в  ходьбе.  Сердцебиение  не  успокаивалось,   сердце
чувствовало какую-то беду. Значит, Сейде была права - с матерью плохо.
     При этой обжигающей мысли  Исмаилу  стало  не  по  себе.  Он  сдавленно
застонал, прижимаясь к стволу дерева. И, прислушиваясь, убеждался - на дворе
хождения, голоса, в доме люди. Значит, дело гиблое.  Сердцем  он  был  готов
кинуться в дом, растолкать собравшихся, перепугать их своим  диким  видом  и
неожиданным появлением, броситься к матери - быть может, она  умирает!  -  и
разрыдаться, целуя ее холодеющие руки, утонуть, уплыть в плаче,  в  покаянии
за то, что заставлял ее так страдать, как никакая другая мать  не  страдала,
зайтись в  плаче  так,  чтобы  все  померкло,  исчезло  в  мире,  чтобы  все
развеялось по свету - и война, охватившая кровавым бредом земли и страны,  и
сам он, рискнувший избежать той фронтовой участи и теперь прозябающий за это
в страхе, в ничтожестве, в низости.  Да,  да,  да  -  плакать  и  рыдать  до
умопомрачения, до тех пор, пока Сейде, его верная жена, не  оторвет  его  от
грязного, заплаканного пола и  обтирая  его  лицо  от  слез,  не  оттащит  в
сторону, где он мог бы забыться,  раствориться,  исчезнуть  навсегда,  чтобы
никто не смел бы схватить его за руку  и  спросить  -  а  ты  почему  не  на
фронте?!
     Но разум охлаждал эти сиюминутные слабодушные порывы. И он не сдвигался
с места, казнил себя, проклинал, но не собирался объявиться на  людях  столь
сумасшедшим образом, даже если мать была при смерти. Утешал же он себя  тем,
что мать простит ему, что она молила Бога, чтобы он уберегся, ушел бы  и  не
появлялся ни в каком случае. И потому надо уходить пока не поздно -  говорил
он себе, но и уйти  не  хватало  решимости.  Наоборот,  какая-то  неодолимая
тягостная сила не отпускала его и заставляла шаг  за  шагом  приближаться  к
дому. Он остановился за сараем и тут уже наяву услышал  хождения  и  людские
голоса. Вот кто-то кашлянул, кто-то  выплеснул  воду  из  ведра.  Послышался
конский топот и кто-то кого-то спросил:
     - Ну что, Мырзакул, плохо что ли?
     - Да, надежды мало,- ответил тот.
     Потом звякнуло стремя, ударившись о  что-то  железное,  и  топот  копыт
удалился со двора.
     Исмаил понял, что то был Мырзакул, дальний родственник, которого он  не
видел давно, по крайней мере, тогда у него обе руки были на месте, а теперь,
сказывают, потерял руку на фронте и теперь  его  зовут  "Чолок  Мырзакул"  -
однорукий Мырзакул. Ну, председатель сельсовета. Ну и что? А без  руки,  это
же представить себе, как жить без одной  руки!  А  он,  Исмаил,  не  захотел
оста-ваться без руки, тем более без головы. За это  вот  расплачивается,  за
это казнит себя и бережет...
     Но лучше бы он не подходил ко двору и  не  прислушивался  к  тому,  что
делается  там.  Совсем  расстроился,  извелся  духом.  И  ничего  иного   не
оставалось Исмаилу, как потихоньку возвращаться назад. Было  уже  далеко  за
полночь, когда он последний раз обернулся на оставшийся внизу аил - все было
во мраке и только в одном месте светились не угасая два окошка рядышком.  То
был его дом, а в доме том умирала его мать.
     Рано утром Исмаил уже шел,  прячась  по  неприметным  местам,  снова  в
направлении аила. Нет, не улеглась встревоженная накануне душа,  тянуло  его
поскорее к аилу, к дому, хотя что  это  могло  дать,  каким  образом  что-то
прояснить - Исмаил не мог ответить себе. И однако он шел.
     День обещал быть холодным. Ветер  настойчиво  дул  с  гор.  Приходилось
прятать голову в ворот шубы, нахлобучив шапку поглубже,- так  он  и  шел,  в
полном одиночестве, с  тревогой  и  болью  в  глазах,  в  огромных  кирзовых
сапогах, засунув руки в карманы.
     У обрыва, где обычно открывался вид на аил,  он  остановился,  учащенно
дыша, прилег за кустом и стал всматриваться, насколько  хватило  видимости,-
что происходило в аиле. И ничего толком рассмотреть не мог. Дымы поднимались
над крышами, смутно доносились голоса детворы возле школы, ржание коня,  лай
собак... Но его интересовало в первую очередь, что дома, что  в  собственном
дворе, и опять же толком  ничего  не  различил,  не  рассмотрел.  Хотя,  как
показалось ему, какое-то оживление, какие-то снующие люди... кажется,  можно
было угадать. А что к чему, что там происходило, сказать было трудно. Ему бы
поближе подвинуться, возможно, тогда  картина  стала  бы  яснее,  но  он  не
решался на такой риск. Так и промаялся он, затаившись в кустах  до  полудня,
лежал, продрогший, угрюмо прислушиваясь и тщетно вглядываясь. Потом  ушел  в
укрытие и к вечеру, зло озираясь по  сторонам,  снова  вернулся  на  прежнее
место наблюдения. И  в  этот  раз  он  понял,  чутье  подсказало,  что  мать
скончалась,-  оживление  и  голоса  во  дворе,  какой-то   рыдающий   выкрик
свидетельствовали, что смерть наступила в тот промежуток времени,  когда  он
уходил в укрытие, где была у него какая-то пища про запас и  находилось  его
оружие.
   





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0934 сек.