Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

     Мимо единственного на полустанке  фонаря  косяками  проносились  охапки
сырых тополиных листьев. В эту ночь тополя роняли листву. Прямые и стройные,
как шомпола, упруго раскачива-лись они на ветру, и  шум  их  высоких  вершин
напоминал отдаленный рокот моря.
     Темна ночь в ущелье Черной горы. Но еще непроглядней она  на  маленьком
полустанке под горой. Время от времени темнота словно колышется от  света  и
грохота поездов; поезда проносятся дальше, и снова  на  полустанке  темно  и
безлюдно.
     Эшелоны  идут  на  запад.  Вот  и  сейчас  подошел  длинный  состав   с
пропыленными вагонами. В приоткрытой топке паровоза  сверкнуло  огне-красное
пламя; лязгнув буферами, вагоны останови-лись. Никто не сошел на полустанке,
никто не крикнул: "Какая это станция?" Люди,  истомленные  дальней  дорогой,
спали  в  вагонах.  Только  неостывшие  оси  колес  продолжали   еще   тонко
поскрипывать.
     Когда дежурный по станции, размахивая фонарем и тяжело топая  сапогами,
пробежал в голову состава, из предпоследнего вагона высунулся дневальный. За
плечом у него смутно блеснул штык винтовки.
     Дневальный, вытянув шею,  стоял  у  двери,  напряженно  всматриваясь  в
темноту и прислушива-ясь.  В  ущелье,  как  всегда,  дул  резкий  ветер,  за
приземистой станционной улочкой, где-то под обрывом,  натруженно,  подспудно
гудела река. По лицу дневального скользнул холодный тополиный лист -  словно
коснулась щеки  дрожащая  ладонь  человека.  Дневальный  отпрянул,  поглядел
внутрь вагона. Потом снова выглянул: безлюдье, ветер, ночь...
     Спустя минуту вороватой тенью отделился от  вагона  человек  в  шинели,
отошел к кустам у арыка и  скрылся  в  них.  Раздался  пронзительный  свист.
Человек в кустах рванулся бежать, но тут же притих,  прижался  к  земле.  Он
понял: это дежурный давал свисток к отправлению. Вагоны тяжело заскрипели, и
поезд тронулся в свой дальний путь.
     Отгудели над рекой пролеты моста. Дальше - туннель. Паровоз,  прощаясь,
заревел во всю мощь своей глотки.
     Когда стихло эхо в скалах,  когда  наконец  успокоились  растревоженные
галки на станционных деревьях, человек приподнялся в кустах и  начал  дышать
шумно и жадно, словно перед этим долго сидел под водой.
     Все глуше и реже постукивали  рельсы,  откликаясь  на  бег  удаляющихся
колес.
     Бурно вздыхали тополя. С гор тянуло запахом осенних выпасов.
     Темна ночь в ущелье Черной горы...

     С тех пор, как Сейде родила, сон у нее чуток, как у птицы.  Перепеленав
ребенка в сухое, она сидела при свете фитиля, приткнувшись боком к  бешику*.
Ее смуглая гладкая грудь, выпростан-ная наружу, мягко  нависла  над  детской
головкой.

     * Бешик - детская кочевая люлька.

     В углу, накрывшись поверх одеяла чананами, спала свекровь. Старая  она,
слабая, кашляет со стоном, как больная овца. Сил хватает лишь на  то,  чтобы
молиться Богу. Даже во  сне  бормочет:  "О  Создатель,  вручаю  тебе  судьбы
наши..." Когда Сейде  уходит  на  работу,  старуха  нянчит  внука.  Все-таки
помощь! Она и в поле носит ребенка, чтобы мать покормила его грудью, а  сама
дышит с хрипом, и руки мелко трясутся. Старухе очень трудно, но она  никогда
не жалуется: кому, как не ей, нянчить первенца своей единственной снохи?
     Давно уже за полночь, а все не спится. Да и можно ли  спокойно  уснуть?
Кто бы мог подумать, кто мог ждать, что настанут  такие  времена?  Появились
слова, ранее не слыханные: "герман", "фашист", "повестка"... В аиле  что  ни
день, то проводы. С курджунами, с мешками за спинами собираются  мужчины  на
большой дороге, набиваются в брички и кричат  на  прощанье:  "Э,  полно  вам
слезы  лить!"  Брички  трогаются,  мужчины  машут  тебетеями:  "Кош!  Кайыр,
кош..."* Заплакан-ные женщины и дети, сбившись в кучу, стоят на бугре,  пока
брички не скрываются из глаз, потом молча расходятся. Что-то  будет  дальше,
что ждет их впереди? Вернутся ли с войны аскеры**?

     * Кош, кайыр, кош - до свидания, прощайте.
     ** Аскер - солдат, воин.

     Прошлым летом, когда Сейде, чабанская дочь, вошла в семью мужа, их  дом
еще не был достроен: стены не засаманены и не оштукатурены, крыша не  залита
глиной. Если бы снова вернуть те дни! Урывками достраивали они свой дом,  и,
может быть, так же урывками Сейде грелась в лучах своего короткого  счастья.
Помнится, из арыка бежала  теплая  струйка  воды,  а  они  с  мужем,  высоко
взмахивая кетменями, перемешивали полову с землей и, заголив ноги до  бедер,
месили звучно чмокавшую глину. Это  была  тяжелая  работа:  новое  сатиновое
платье  Сейде  полиняло  за  несколько  дней,  но  они  совсем  не  замечали
усталости. Муж тогда казался очень довольным, он то и дело  хватал  жену  за
полные смуглые руки, обнимал и, балуясь, наступал ей в глине на ногу.  Сейде
вырывалась, со смехом бегала вокруг ямы. Когда муж догонял ее, она сердилась
для виду:
     - Ну, оставь, оставь же! Ведь мать увидит - и не стыдно? - А  сама  тут
же пряталась за плечи мужа, на мгновение прижимаясь к  его  спине  сильными,
упругими грудями.- Ну, довольно, говорю, ой, ты посмотри только на себя,  на
кого ты похож, все лицо в глине!
     - А ты сама-то ? Сперва на себя посмотри!
     И Сейде доставала из карманчика бешмета, брошенного в тени под деревом,
маленькое круглое зеркальце. Это  она  не  ленилась  делать  и  всякий  раз,
застенчиво отворачиваясь от мужа, с восхищением смотрела в зеркальце на свое
раскрасневшееся лицо, заляпанное глиной. Но ведь глина не испортит красоты -
стоит только смыть ее. Сейде смеялась перед зеркальцем, смеялась от счастья.
Пусть себе брызжется глина!
     Вечером, искупавшись в арыке, она ложилась под урючиной в постель, тело
ее долго сохраня-ло запах и прохладу проточной воды. А в темной синеве  ночи
над головой  матовым  перламутром  светились  иззубренные  вершины  снежного
хребта, на люцернике, за арыком,  цвела  свежая,  душистая  мята,  и  где-то
совсем рядом в траве пел перепел. Ее охватывало  отрадное  ощущение  светлой
спокойной красоты в себе самой и во всей окружающей  ее  жизни,  и  она  еще
ближе пододвигалась к мужу, мягко закидывала руку за его шею. А сколько  они
мечтали в ту пору! О том, как достроят дом, как обзаведутся хозяйством,  как
пригласят к себе ее родителей и какие приготовят для них подарки... Все  это
было счастьем.  Время  тогда  летело  стремглав  -  не  заметишь,  как  день
сменяется ночью.
     Когда засаманили стены, началась война. Кое-как,  наспех,  оштукатурили
стены внутри дома, и тут начали брать джигитов в армию.
     Никогда не забыть того дня, не остыло еще горе  разлуки.  Словно  вчера
все это было.  Мобили-зованных  провожали  всем  аилом  за  околицей.  Сейде
постыдилась людей и не посмела проститься с мужем так, как ей хотелось: ведь
она была здесь совсем  новенькой  келин*.  Она  неловко  сунула  мужу  руку,
потупилась, боясь показать слезы; так они и  расстались.  Но  когда  джигиты
скрылись в степи, Сейде вдруг поняла до  боли,  что  надо  было  послушаться
сердца, отбросить стыдливость перед старшими, и, может быть, в последний раз
крепко обнять, крепко поцеловать мужа. Как  горько  упрекала  она  себя!  Не
успела даже шепнуть  ему  на  ухо  о  своей  смутной  догадке:  кажется  она
забеременела. Но было уже поздно. Потерянного не  воротишь.  Там,  далеко  в
степи, пыль застилала дорогу. С той поры потянулись  гнетущие  дни,  и  все,
чего она не сумела выполнить, теперь спеклось кровью  в  груди;  она  всегда
ощущала в своей груди этот жгучий, мучительный комок.

     * Келин - молодка, невестка.

     Фитиль догорал. Жалко было отнять грудь у  маленького:  он  так  хорошо
уснул с соском во рту; иногда вдруг шевельнется  и  опять  нежно  зачмокает.
Далеко отсюда кочевали мысли Сейде.
     Со двора кто-то осторожно  постучал  в  окно.  Сейде  вскинула  голову,
насторожилась. Снова повторился негромкий  прерывистый  стук.  Сейде  быстро
отняла грудь, сбросила с  плеч  чапан  и  легкими  шагами  подошла  к  окну,
бессознательно застегивая на груди пуговицы платья.  Через  низкое  окно  во
дворе ничего не видать - мрак.
     Сейде зябко передернула  плечами,  чуть  слышно  звякнули  подвески  на
косах.
     - Кто там? - подозрительно спросила она.
     - Я... Открой... Сейде! - приглушенно  и  нетерпеливо  ответил  хриплый
голос.
     - Да кто ты? - неуверенно  переспросила  она,  отпрянула  в  сторону  и
метнула испуганный взгляд на детский бешик.
     - Я... Это я, Сейде, открой!
     Сейде наклонилась к окну, тихо вскрикнула  и,  схватившись  за  голову,
опрометью кинулась к двери.
     Дрожащей рукой нащупала она в темноте крючок, рванула дверь и беззвучно
припала к груди стоящего перед ней человека.
     - Сын свекрови! Сын моей свекрови! - сдавленным шепотом выговорила  она
по привычке и, уже больше не в силах сдерживаться,  назвала  его  по  имени:
"Исмаил!" Сейде заплакала. Какое счастье, какое нежданное счастье -  ее  муж
вернулся живой и невредимый! Вот он стоит, Исмаил, и от него пахнет  крепкой
махоркой. Ворот шинели грубым ворсом  царапает  ей  лицо,  словно  волосяной
аркан.
     Что же он молчит? Или это от  радости?  Дышит  тяжело  и,  как  слепец,
торопливо шарит, гладит руками ее плечи и голову.
     - Зайдем-ка в дом! - быстро прошептал Исмаил, сгреб ее в охапку, шагнул
через порог. Только теперь опомнилась Сейде.
     - Ой, да что ж это я, глупая? Мать, суюнчу*: сын вернулся!

     * Суюнчу - радостная весть.

     - Чш! - Исмаил схватил ее за руку.- Стой, кто дома?
     - Мы одни, сын твой в бешике!
     - Постой, дай отдышаться!
     - Мать обидится...
     - Подожди, Сейде!
     Все еще не веря в то, что муж вернулся,  Сейде  порывисто  обняла  его,
истово прижалась. В темноте они не видели друг друга, да надо ли видеть? Она
слышала, как под сукном шинели отрывистыми, неровными  толчками  билось  его
сердце. Не во сне, а наяву она целовала его обветренные жесткие губы.
     - Истосковалась я! Когда вернулся-то? Насовсем? - спрашивала она.
     Исмаил снял с плеч руки Сейде и сказал глухо:
     - Прямо со станции... Подожди, я сейчас...
     Он вышел во двор и, оглядываясь по сторонам, прокрался к  сараю.  Через
минуту вернулся. В руках у него была винтовка. Нащупав ногой кучу  курая*  в
углу, засунул винтовку под самый низ.

     * Курай - растение, сорняк.

  





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0955 сек.