Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

       - Что делаешь? - удивилась Сейде.- Поставь в комнате!
     - Тише, Сейде, тише!
     - Почему?
     Не ответив на вопрос, Исмаил взял ее за руку:
     - Идем, показывай сына.

     Почти каждый день, в сумерках, с дальних лугов, густо поросших чийняком
и кураем, Сейде таскает вязанки хвороста. Долго бредет  она  по  неприметным
овечьим тропам с увала на увал и, когда аил  уже  близко,  присаживается  на
бугре отдохнуть в последний раз. Ослабив петлю веревки, переброшенную  через
грудь, она вздыхает с облегчением и прислоняется спиной  к  вязанке.  Хорошо
сидеть так, на минуту забыв обо всем, и спокойно смотреть в  небо.  Внизу  в
аиле, тарахтят брички, слышны голоса верховых, разъезжающих по улице.  Ветер
доносит  знакомый  запах  кизячного  дыма,  прелой  соломы  и   пережаренной
кукурузы.
     Но  сегодня  Сейде  не  удалось  отдохнуть.  Издалека   донеслось   эхо
паровозного  гудка.  Сейде  встрепенулась,  натянула  веревку,  с  раскачкой
стронула с земли вязанку и, взвалив ее на себя, быстро пошла,  сгибаясь  под
тяжестью. Гудок паровоза напомнил ей о  побеге  Исмаила.  Беспокойно  заныло
сердце.
     Сейде шла по улице, опасаясь,  как  бы  не  встретился  кто-нибудь,  не
остановил бы ее. "Скорей бы кончились лунные ночи",- думала она. Тогда бы ей
не приходилось каждый день ходить за хворостом, готовить Исмаилу еду и потом
носить ее к нему в убежище. "Не дай бог, а вдруг заподозрят!" Женщины уже не
раз приставали, чтобы она показала им курайное место. Но брать  их  с  собой
нельзя:  там  Исмаил.  Днем  он  отлеживался  в  пещере,  а  в  темные  ночи
пробирается домой. Когда он приходит, они завешивают окна,  запирают  двери.
На всякий случай под конулом* Сейде вырыла яму и прикрыла ее циновкой из чия
и кошмой.

     * Конул - пространство под нарами, на которые складывают тюки одеяла  и
кошмы.

     Так и живут. Старуха-мать никак не может привыкнуть  к  такой  жизни  -
туговатая на ухо, она напряженно прислушивается к каждому шороху,  поминутно
вздрагивает,  с  жалостью  и  страхом  поглядывает  на  Исмаила  слезящимися
красновекими глазами. Кажется, она думает, украдкой вздыхая: "Эх,  сынок  ты
мой, бедный сынок!"
     Исмаил начинает иногда расспрашивать, как идут дела в аиле. Но это ни к
чему. Ему не по себе, чаще он сидит молча, угрюмый, устало опустив плечи,  и
с нетерпением поглядывает на кипящий казан. Надо  побыстрей  накормить  его,
чтобы до рассвета он успел вернуться в свою пещеру. Сейде суетливо возится у
очага и думает свои думы. Ей и жалко Исмаила, и  она  боится  потерять  его,
боится остаться одна с больной старухой  и  сыном  на  руках.  Исмаил  очень
изменил-ся. В пещере он не видит солнца, не дышит ветром, лицо  его  приняло
землистый оттенок, на отекших щеках торчит взъерошенная борода. Иной раз  он
смотрит жалостно, беспомощно, как загнанная лошадь, а  иной  раз  глаза  его
твердеют,  черные  точки  зрачков  поблескивают  в  щелях  век  со   скрытой
жестокостью и яростью, бледнеет прикушенная губа. Жуть берет, глядя на него!
В такие минуты Исмаил даже забывает с сыне, которого держит на руках.
     Таким ли был Исмаил в прошлое лето? Черный  от  загара,  жилистый,  как
журавль, он работал, не покладая рук, не зная устали. Тогда они строили дом.
Тогда все было ясно и просто в их жизни, ничто не смущало и не тревожило их.
Надо было только жить и трудиться. "Вот построимся, обнесу усадьбу дувалом -
от чужого глаза",- частенько говорил Исмаил, по-хозяйски оглядывая  двор.  А
теперь он дезертир. Теперь он приходит в собственный дом украдкой, по ночам.
И как только придет, уже торопиться уйти.
     Сейде старается не замечать этого. В те редкие ночи, когда муж приходит
и сидит перед нею с сыном на руках, ей смертельно хочется забыть  обо  всем,
забыть, забыть и хоть на один короткий час по-настоящему быть счастливой.
     "Пусть он дезертир, пусть! - утешает  она  себя,  раскатывая  на  доске
тесто.- Мужчина знает, как ему поступать. Ведь Исмаил говорит: "Каждому своя
жизнь дорога, а в эту войну только тот и  уцелеет,  кто  сам  позаботится  о
своей голове". Не мне его учить, значит так надо, ему виднее, разве стану  я
собственными руками отрывать его от себя? Да ни за что! Он  и  сам  говорит:
"Будь что будет, но под пулю не пойду. Хоть день да мой - у себя, дома.  Что
мне делать там, на фронте, где-то на краю  света?  Отцы-деды  и  во  сне  не
видали тех краев... Кому как, а мне никакой нужды в этом нет, я не  желаю...
А если бы пошел,  что  изменится?  Один  я  врага  не  одолею,  и  без  меня
обойдутся..."
     Оно и правда, может обойдутся. Одним Исмаилом казна  не  обеднеет.  Ну,
сбежал, и что ж из этого?  Никому  никакого  вреда,  пусть  себе  бережется,
подумаешь, разве ему охота погибать?.. Лишь  бы  зиму  перебиться,-  в  доме
кукурузы мало, дотянуть бы до весны... Да у других в аиле  не  лучше,  народ
теперь живет не так, как прежде,- хлеба у всех  в  обрез.  До  весны  то  ли
хватит, то ли нет... Тяжко придется..."

     По утрам полынь над арыками покрывалась бородками инея и густо посыпала
землю приморо-женными шариками семян. Временами выпадал снег. Овцы ходили  с
мокрой шерстью, дымящейся  буроватым  навозным  паром.  За  ними  неотступно
летали сороки, нагло высматривая  облезлые  бока  овец.  Зима  приближалась,
туманная, хмурая... А войне не видать ни конца ни края,  все  больше  народу
уходило на фронт.
     На этот раз отправляли самых молодых, которым только  что  вышел  срок,
совсем еще безусых ребят.
     - Ботом*, еще вчера они бегали  босоногими  сорванцами,  а  гляди,  как
быстро вошли в рост. Теперь вот едут на войну, не вкусив радостей  жизни.  О
пропащий герман, смерти на тебя нет!  -  горестно  приговаривали  старики  и
старухи, постукивая клюками возле бричек, остановившихся у двора,  где  пили
бозо**. Здесь в последний раз собрались призывники с  девушками  и  молодыми
келин. Беспрерывно хлопали двери бозокерской  кибитки,  слышны  были  пьяные
голоса поющих. Их пение хватало за сердце:  слышались  в  нем  и  печаль,  и
решимость, и пьяная удаль, и раздумье.

     * Ботом- выражение удивления, изумления.
     ** Бозо (буза) - род домашнего алкогольного хлебного напитка.

     Старухи отжимали слезы с ресниц:
     - Эх, родненькие, пусть скорей придет день, когда мы снова услышим ваши
песни!..
     Сейде тоже была здесь, среди  молодых.  Еще  утром  ее  любимый  кайни*
Джумабай пришел навеселе.
     - Собирайся, джене**, мы заказали бозо, повеселимся напоследок. Идем!..
     Не хотелось Сейде обидеть парня, но все же она  попыталась  отказаться:
молола в это время на джаргылчаке*** талкан**** для Исмаила.
     - Неудобно мне идти туда, ты не обижайся. Я провожу вас на улице...
     - Как это неудобно? Ты же меня провожаешь, своего кайни... Нет, пойдем,
ради Исмаил-аке пойдем. Может быть, он сейчас в самом  пекле  войны...  Если
приведется  встретиться  на  фронте,  скажу:  сама  меня  провожала,  привет
передам... Чем я хуже других? Всех провожают родные, а я что?..
     Сейде не нашлась, что ответить, смутилась - даже Джумабай это заметил:
     - А что, стыдно стало? Ну, то-то! Идем...
     И вот она сидит в доме бозокера*****,  не  смея  поднять  глаз,  словно
провинилась перед всеми. Забившись подальше в угол, она прикрыла рот платком
и молчит.
     Насколько дорог тебе человек, это со всей  остротой  чувствуешь  только
при расставании. Вот эти парни, которые завтра глянут в глаза смерти, сейчас
гомонят перекидываются шутками, поют и, может быть,  именно  поэтому  близки
как никогда. В эти минуты они думали не столько  о  себе,  о  своей  судьбе,
сколько о людях, остающихся в аиле, и  желали  им  на  прощание  здоровья  и
счастья: и только за это одно хотелось сделать  для  них  что-то  большое  и
хорошее, всю душу свою отдать.
     Вот Джумабай, пунцовый, забавно хмельной от  бозо,  поднялся  с  кошмы.
Поглядеть на него - все еще нескладный, угловатый подросток. Он взял в  руку
чашу с бозо - пришел его черед спеть на прощанье.
     Брат Джумабая, Мырзакул-ырчи******, недавно вернулся с фронта без руки.
Сейчас он председателем сельсовета.  Даже  ребятишки  распевают  его  песни,
послушаешь - за душу берет.

     * Кайни - младший брат в роду по мужу.
     ** Джене - жена старшего брата.
     *** Джаргылчак - каменная ручная мельница.
     **** Талкан - молотое жареное зерно.
     ***** Бозокер - человек, продающий бозо.
     ****** Ырчи - аильный певец.

     Джумабай запел одну из самых любимых песен брата с протяжной задумчивой
мелодией:

     Эй-и-и!
     Шестьдесят вагонов на прицепе
     Подхватил крылатый паровоз,
     Я покидаю свой аил -
     Прощайте, мои родные...
     Семьдесят вагонов на прицепе
     Вскачь уносит резвый паровоз.
     Я покидаю свой аил,
     Прощайте, мои дженелер...

     -  Бау,  джигит!  -  послышались   дружные   одобрительные   возгласы.-
Возвращайся с победой!..
     Джумабай  преобразился  на  глазах  -  словно  посуровел  и   возмужал.
Горделиво расправив плечи, смотрел он в  окно  на  любимые  горы;  казалось,
только теперь понял, что не пройдет и часа, как родной аил останется  далеко
позади. Он продолжал петь:

     ...Мы уезжаем в сторону Арыси,
     Не отрывая взора от тебя, Ала-Тоо,
     Долго, долго нас провожали
     Твои сине-белые снега...

     - Бау, джигит! - кричали  ему.-  Где  еще  есть  такие  горы,  как  наш
Ала-Тоо!..
     Теперь пели все: и юноши, и келин, и девушки.
     А Сейде, уйдя в свои думы, забыла в эту минуту обо всем  на  свете.  Ей
казалось, она видит: делеко за  туннельной  горой  по  бескрайней  казахской
степи мчится на всех парах воинский эшелон, и джигиты, столпившись у  дверей
вагонов, поют  и  прощально  машут  в  сторону  сине-белых  снеговых  вершин
Ала-Тоо, караванной цепью растянувшихся  на  горизонте.  И  горы  удаляются,
покрываясь дымкой. Ей казалось, что она тоже бежит, догоняя поезд, а  потом,
оставшись в степи одна, устало прислоняется к телеграфному  столбу.  Ее  ухо
слышит  его  гудение:  словно   темир   комуз*   выводит   тоскливый   "Плач
верблюдицы"**.

     * Темир комуз - киргизский музыкальный инструмент.
     **  "Плач  верблюдицы"  -  народная  киргизская  песня  о   верблюдице,
потерявшей верблюжонка.

     Растроганная этим прощальным пением, Сейде  осторожно  подняла  голову.
Джигиты уже собирались в путь. Иные плакали, иные смеялись спьяну,  но  все,
как один, были исполнены решимости. Они громко желали друг другу вернуться с
победой. Они были как родные братья. И в душе  женщины  родилась  и  засияла
материнская любовь к ним, сострадание, боль и гордость. Если  бы  она  могла
помочь!.. Мысленно она представила себе, как  сейчас  встанет  и  скажет  во
всеуслы-шание: "Остановитесь, джигиты! В самом расцвете сил  вы  собираетесь
уйти, покинуть родной аил. А вам только жить да жить! Пустите меня, я  пойду
и умру за вас!.."
     И тут Сейде вспомнила: сегодня нужно отнести Исмаилу талкан. Исмаил  ее
ждет. И снова Сейде уронила голову; мысли ее  перенеслись  к  дому:  "Талкан
недомолот, да и ребенок некормлен... Засиделась..."
     Джигиты вышли на улицу, народ, ожидавший у бричек, колыхнулся,  повалил
навстречу.
     - Благословим их! - срывающимся голосом крикнул с седла табунщик Барпы,
скуластый,  седой  старик.  Попридержав  лошадь,  он  первым  раскрыл   свои
натруженные дрожащие ладони:
     - Оомин! Да поможет вам дух предков, возвращайтесь с победой!
     Вслед за тем он взмахнул  камчой  и,  согнув  могучую  шею,  подрагивая
плечами, зарысил прочь: мужчина не должен показывать своих слез.
     Среди сутолоки и шума брички покатили под  гору  и  вскоре  скрылись  в
тумане. Некоторое время было слышно, как стучат колеса по мерзлой  дороге  и
поют джигиты:

     - Я покидаю свой аил, прощайте, мои дженелер...

     Женщины  плакали  навзрыд,  безутешно.  Кто  из  этих  цветущих  юношей
вернется, а кто ляжет в могилу на чужедальней земле?  В  горестном  молчании
стоял на бугре народ. И, глядя на скорбные лица аильчан, Сейде сказала себе:
"Не буду гневать Бога, не буду мучиться тем, что мой муж - беглец.  Лишь  бы
он был жив, лишь бы уберег себя!.."
     Когда в аиле стихли голоса, Сейде засунула под чапан мешочек с талканом
и несколько лепешек, взяла веревку и серп и задами,  крадучись,  отправилась
за кураем.
     Туман лежал на пустынных увалах и в логах.  Стояла  гнетущая  тишина  -
ворон не каркнет. И только кусты чия, намертво вцепившись дернистыми кочками
в землю, ловили слабый ветерок, и каждый  стебель  посвистывал  осторожно  и
тонко, по-змеиному. Боязливо озираясь в тумане,  женщина  спешила  к  самому
дорогому своему, самому близкому человеку.
     Еще с осени почтальон Курман стал объезжать  стороной  два  крайних  на
улице двора. Он делал вид, что спешит с какой-то срочной доставкой, и пускал
лошадь вскачь. Но Тотой почти всякий раз замечала  почтальона.  Она  уже  не
надеялась,  что  получит  письмо,  и   все-таки,   бросив   ступу,   которой
обмолачивала собранные на поле колосья, выбегала на  улицу  и  махала  вслед
почтальону жилистой худой рукой.
     - Ай, почточу-аке, нет ли мне письма? - кричала она робким, неуверенным
голосом.
     Заслышав голос матери, трое мальчишек вырывались  из-за  дувала  -  они
играли там весь день на солнцепеке - и, обгоняя  друг  друга,  кидались  что
есть духу к почтальону.
     - Письмо, письмо от отца!
     Пока старый Курман соображал, что ему ответить, ребятишки уже  окружали
лошадь и хватались за стремена:
     - Где письмо?
     - Дай мне!
     - Нет, мне, мне, Курмаке! Я возьму письмо!
     - О-ой, чтобы враг вас сразил, письма-то ведь нет! О-о, кокуй-ой*,  что
это за дети! - возмущался растерявшийся Курман.- Сперва узнать надо,  что  и
как, а потом уж кричать на весь аил!..

     * Кокуй - возглас удивления, досады.

   





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1098 сек.