Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

      Дети усиленно сопели носами,  недоверчиво  поглядывая  на  его  толстую
сумку, и не уходили: все еще ждали чего-то. Курману было жалко их, босоногих
глупышей, и обидно за себя. Ну, что ты им скажешь?
     - Или вы думаете, родненькие мои, что я спрятал ваше письмо? - бормотал
он и в доказа-тельство лез к себе за пазуху и потом показывал  пустую  руку.
Не верите, что ли? Да если б моя власть, я заставил  бы  его  писать  каждый
день по три раза - все лучше, чем смотреть сейчас в  ваши  глаза...  Сегодня
нет, зато в другой раз обязательно  будет.  Бог  даст,  привезу  в  базарный
день... Сон такой видел... А теперь бегите... Да передайте  Сейде:  для  нее
тоже нет письма, в базарный день привезу...
     Старик,  сдвинув  на  морщинистый  бурый  лоб  заношенный   тебетей   и
недовольно покачивая головой, трюхает дальше.
     Тем временем лошадь его по привычке заворачивает на какой-нибудь  двор,
где почтальону появляться уже не к чему. Он впопыхах  резко  дергает  повод,
лошадь спотыкается, и обозленный почтальон бьет ее камчой по шее:
     - Ах ты, чертова кляча! Чтоб копытам твоим не ступать по земле! Поганый
конь - дурные вести возит... Да будь у меня письмо, я и сам пустил  бы  тебя
вскачь...
     Каждый раз, когда Сейде возвращалась с хворостом, ее встречал  Асантай,
средний сын соседки Тотой, мальчишка лет семи,  одетый  в  старую  отцовскую
телогрейку с обтрепанными рукавами. У него удивительно чистые, выразительные
глаза, взгляд немного наивный, мечта-тельный. Он всегда  улыбается,  обнажая
передние зубы,  среди  которых  уцелели  не  все;  Асантай  больше  нравится
женщинам, а вот старший брат его - мужчинам.  Старший  брат  на  Асантая  не
похож - упрямый и своенравный.
     - Сейде-джене, от Исмаке опять нет писем,  и  нам  тоже  нет,-  сообщал
Асантай со своей неизменной,  чуть  виноватой  улыбкой  и  потуже  запахивал
телогрейку, мешком висящую  на  его  щуплых  плечах.-  Курмаке  сказал,  что
привезет письмо в базарный день. Он сон такой видел!
     Из-под нахлобученной заячьей шапки смотрели на Сейде доверчивые детские
глаза. Взгляд их обещал многое, далее то, что невозможно.  Если  бы  мальчик
знал,  как  тяжело  Сейде  выслушивать  его  бесхитростные  слова!  Огромная
вязанка, которую она тащила так долго, не щадя себя, в эту  минуту  начинала
неимоверно гнуть ее спину, словно она  взвалила  на  себя  камни.  До  двора
оставалось каких-нибудь  пять-шесть  шагов;  чтобы  не  упасть,  Сейде  шла,
опираясь  о  дувал.  Потом  с  размаху  она  бросила  вязанку  на  землю  и,
прислонившись к дувалу, стояла с опущенными руками,  не  в  силах  поправить
волосы, прилипшие к потному лицу. "О Боже, хоть бы какая-нибудь весточка  от
отца этих детей!" - думала она. Ей  казалось  почему-то,  что  если  соседка
Тотой получит письмо от мужа, то это и ей принесет какое-то облегчение. Иной
раз ночью она вспоми-нала слова Асантая, и страх нападал на нее - давно  уже
не спрашивала она, у Курмана, нет ли письма от Исмаила. А Исмаил  все  время
внушал ей, чтобы она спрашивала.
     "Спрошу в слудующий раз,- обещала она себе, но каждый раз передумывала:
- Нет, уж лучше не спрашивать!"
     Тотой жила рядом.
     Несколько дней назад, ближе к ночи, когда жизнь в аиле  замерла,  Сейде
принялась за стирку белья для Исмаила. Стирка затянулась до рассвета,  белье
пришлось сушить над огнем. Ранним утром Сейде собралась по  воду.  Вышла  на
порог и сразу же зажмурилась: за ночь густо выпал снег.  Унылая,  однотонная
белизна снега была ей неприятна. Она почувствовала тошноту и головокружение.
"Неужели забеременела? - Сейде  покачнулась,  выронила  ведро.-  Что  скажут
люди? - Но тут же успокоила себя: - Нет, не может  быть.  Это  от  бессонной
ночи". Она стара-лась больше не думать об этом, она думала об Исмаиле.  "Как
он там сегодня? - спрашивала она себя, и у нее тоскливо  сжималось  сердце.-
Легла зима, скоро ударят морозы, каково-то ему будет в пещере?"
     Да, зима легла по-настоящему. Еще только вчера  земля  была  черная,  а
сегодня даже горы  от  гребней  до  подошвы  покрыты  свежим  снегом.  Сизые
иззябшие вербы  согнулись  над  арыками.  Вяло  волокутся  в  небе  тяжелые,
сумрачные тучи.  Небо,  казалось,  опустилось  ниже,  мир  как  бы  сузился,
уменьшился. Снег все еще порошил, ветер, набегая порывами, взметал  поземку.
Люди еще не вставали: никому не хотелось выходить на холод в такую рань.
     Сейде шла, опустив голову, и размышляла,  как  бы  переправить  Исмаилу
большую кошму, ала кийиз: "Без нее не выдержать ему таких холодов..."  Мысли
ее внезапно оборвались, она увидела следы на снегу. Следы вели к реке. "Это,
наверно, Тотой",- догадалась она и тут же увидела ее. Тотой шла навстречу  с
ведрами. На ее ногах - большие тяжелые сапоги, а сама она тонкая, со впалыми
щеками, по углам рта  морщины,  чапан  подвязан  веревкой  по-мужски,  тугим
узлом. Увидев Сейде, Тотой поставила ведра на землю и  стала  поджидать  ее,
растирая посиневшие от холода руки.
     - Или ты всю ночь не спала? Вон как глаза ввалились и лицо  пожелтело,-
сказала соседка.
     - Да,  нет,  что-то  голова  болит,-  ответила  Сейде,  потом  поспешно
добавила: - А что мне делать ночью, если не спать? - И сама испугалась своих
слов, чувствуя, как у нее холодеет  под  ложечкой.  "Может,  Тотой  выходила
ночью на улицу и догадалась, что я стирала? Сейчас спросит..."
     - Правда, сегодня ночью мне не спалось,  сын  плакал,-  попыталась  она
как-то сгладить свои необдуманные слова.
     Тотой понимающе покачала головой.
     - И-и,- протяжно проговорила она,- ты  такая  же  одинокая,  как  и  я!
Старуха твоя - тень в доме, только и знает, что сидеть у очага. Хорошо  еще,
если  вынянчит  внука.  Совсем  одряхлела...  И  родители  твои  не   близко
чабанят... Вот ведь как складывается в жизни, все одно  к  одному!  -  Тотой
замолчала,  с  искренним  сочувствием  поглядывая  на  притихшую  Сейде.  Ей
по-настоящему было жаль ее. Опушенные густыми ресницами глаза  Тотой  всегда
строгие, пронзительные, сейчас смотрели мягко, спокойно, с каким-то щемящим,
милым бабьим раздумьем. Давно Сейде не видела ее такой. "В  девичестве  она,
наверно, была красивая. И у  Асантая  тоже  красивые  глаза,  материнские",-
подумала Сейде.
     Тотой глубоко вздохнула и сказала:
     - Все убиваешься, писем нет... Что ж, судьба наша такая! Я  осталась  с
тремя детьми, а ты и полгода не пожила с мужем. Самая пора ваша была, а  тут
война... Сына родила - отец  не  видел...  Обидно,  конечно...  Эх,  все  бы
ничего, все переживется и перемелется. Да вот писем нет!.. Как подумаю, руки
виснут... Вот и зима пришла, а у меня ребятишки голые...  Кукурузы  осталось
всего два мешка... А что это  для  нас?  -  Она  в  сердцах  махнула  рукой,
стряхнула слезы и, сурово блеснув глазами, подхватила ведра.
     Испуганная и в то же время обрадованная тем, что  Тотой  ни  о  чем  не
догадывается, Сейде растерянно смотрела  ей  вслед.  Она  ничего  не  сумела
сказать Тотой. Отзывчивость этой маленькой женщины, ее бабья  жалостливость,
ее мужество и слабость растрогали Сейде, и в то  же  время  она  чувствовала
себя так, словно Тотой, сама того не зная, обвинила ее в чем-то,  упрекнула.
Она сказала, что их  судьбы  одинаковы,  и  значит,  Сейде  не  имеет  права
роптать. Сейде не могла разобраться в своих противоречивых, неясных чувствах
и, оправдывая себя, думала: "А что ж мне делать? У каждого своя судьба.  Что
написано на роду, тому и быть. Если детям Тотой уготовано счастье,  отец  их
вернется..."
     Байдалы, муж соседки Тотой, всю жизнь был  поливальщиком.  По  вечерам,
возвращаясь с работы, можно было видеть его на поливе. Размашисто,  уверенно
вышагивал он по полю, направляя воду в арыки.
     Темно-густым багрянцем полыхало зарево по верхам клевера, и при  каждом
взмахе ослепительно ярко  блестел  в  руках  Байдалы  отполированный  землей
зеркальный кетмень.
     "Умеет беречь воду, рука у него золотая!" - говорили о нем в  аиле.  Он
раскатисто хохотал, когда женщины,  подоткнув  платья  и  держась  за  руки,
переходили через бурлящий полноводный арык:
     - Э-эй, что вы  там?  Боитесь,  вода  утащит?  Все  равно  в  мои  руки
попадете. Не упущу!
     -  Чтоб  твои  арыки  размыло,  черт  ненасытный!   Чтоб   тебе   водой
захлебнуться! - крикливо отвечали ему женщины-сверстницы.
     А он, очень довольный, продолжал хохотать все так же раскатисто.
     Потом оглянешься и видишь: в надвигающихся  сумерках  идет  Байдалы  по
полю, рослый, с покатыми сильными плечами,  идет  как  странствующий  добрый
богатырь. Он идет через все поле, примечая огрехи, и удаляется все дальше  и
дальше...
     Иной раз, забежав  к  соседям,  Сейде  заставала  такую  сцену.  Тотой,
недовольная чем-то, поджав губы, ожесточенно гремела скребнем по дну казана,
а Байдалы мастерил ребятам игрушки и говорил спокойно:
     - Зря ты ругаешься, байбиче. Живем не хуже  других...  Ну-ка,  поди,  в
каждой ли семье по три сына? Ты мне их родила, а другого  богатства  мне  не
надо... Вот они, мои богоданные молодцы!
     С фронта Байдалы часто писал домой, а с осени писем не стало... Не было
писем и  от  Исмаила.  Как  мы  видели,  почтальон  Курман,  проезжая  мимо,
приударял гнедка каблуками и норовил проскочить незаметно. Не мог он явиться
с пустыми руками! Он испытывал чувство вины, как если бы должен был  вернуть
долг, а денег у него не было. Зато Мырзакул, председатель сельсове-та,  стал
наезжать чаще. Уж одно это пугало Сейде  до  смерти.  Может  быть,  Мырзакул
подозревает и хочет выследить Исмаила? Однако по его  виду  ничего  пока  не
заметно. Откуда Мырзакулу знать? До сих пор о побеге  Исмаила  не  знает  ни
одна душа в аиле. Исмаил очень осторожен.
     - Сейде, времена смутные, народ  ненадежный,  смотри,  чтоб  никому  ни
слова! - предупреждает он каждый раз.-  Если  даже  отец  мой  подымется  из
могилы, и ему не доверяй! Слышишь?
     Проезжая по аилу, Мырзакул мимоходом заглядывает к ним как бы по  делу.
До ухода в армию он был молодой джигит.  Черный  каракулевый  тебетей  носил
лихо, набекрень. Любил скачки и никогда не расставался с  комузом*.  В  аиле
его считали лучшим певцом; сам слагал песни. Вернулся  с  фронта  без  одной
руки  -  не  узнать  его  теперь,  совсем  не  тот.  И  характером  не  тот:
вспыльчивый, крутой.  Похож  на  дерево,  искалеченное  бурей:  левое  плечо
опустилось вниз, шея вытянулась, на ней задубели шрамы,  резче  обозначились
крупные неправильные черты лица, взгляд хмурый, цепкий. Теперь Мырзакул поет
больше о том, что видел на фронте: то приглушен-но,  сурово,  то  с  гневной
страстью звенит его  голос,  а  когда  Мырзакул  забывается,  то  глаза  его
сверкают, как у сказочных батыров,  и  он  встряхивает  единственной  рукой,
будто бьет по струнам  комуза.  Но  теперь  уж  ему  никогда  не  играть  на
комузе...

     * Комуз - киргизский музыкальный инструмент.

    





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1392 сек.