Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

     Обычно Мырзакул въезжает во двор к Тотой.
     - Э-эй, Тотой, где вы там? Живы? - Потом заглядывая  со  стремян  через
высокий дувал, издали окликает Сейде:  -  Здоров  ли  твой  малыш,  Сейде?..
Сверни мне цигарку из табака, что у тебя припрятан  дома.  Да  иди  сюда,  к
соседке... Дело есть... Потом управишься...
     Мырзакул никогда не спрашивал, получают ли  они  письма  от  мужей.  Не
хотел  лишний  раз  расстраивать  женщин,  да  к  тому  же  он  всегда   сам
просматривал аильную почту и знал все  дела  аила.  И  все  же  всякий  раз,
встречаясь с ним, Сейде волновалась. Ей казалось подозрительным,  почему  он
не спрашивает, есть ли письма от Исмаила. Значит, что-то знает. Значит,  это
неспроста...
     Свернув цигарку из табака, который она припасла еще летом на плантации,
Сейде раскуривает ее и идет к соседке, изо всех сил стараясь подавить в себе
нарастающий страх. Мырзакул, завидя ее, слезает с лошади и  с,  наслаждением
затягиваясь дымом, заводит безразличную речь: о том да о сем...
     - Хороший табак припасла, Сейде!  -  похвалил  он  ее  однажды.-  Пошли
Исмаилу в посылке, пусть покурит. Вспомнится  ему  наш  Талас.  Ведь  такого
табака, как у нас, нигде нет.
     - Пошлю,- с трудом выговорила Сейде. Надо бы еще что-нибудь сказать, но
ничего не приходило на ум. Ей показалось даже, что Мырзакул угадал по  лицу,
как мечутся ее мысли, и  от  этого  еще  больше  покраснела.  Она  притворно
закашлялась:- Фу, какой горький дым, горло дерет... И что в нем хорошего?..
     Сказала как-будто к месту, но всю ночь терзалась: не  выдала  ли  себя?
"Пронеси бог и на этот  раз.  Нельзя,  нельзя  мне  краснеть  и  голос  надо
сдерживать! Неужели он заметил?  Сама  виновата,  смелости  мне  недостает,-
ругала она себя.- А для чего  это  он  сказал  о  посылке?  Попросту  или  с
умыслом?.."
     В другой раз Мырзакул осмотрел деревья,  высаженные  на  огороде  Тотой
вдоль арыка, и упрекнул ее:
     - Байдаке каждую осень обрубал сучья и ветки, а в этом году вы этого не
сделали... Старший-то твой уже работник... Обрубить надо ветки, а то деревья
перестанут расти. Да и лишние дрова пригодятся...
     Тотой с досадой глянула на Мырзакула, тяжело вздохнула:
     - А если и перестанут расти, плакать не стану: кому  они  нужны!  Разве
дерево - опора человеку?.. Если самого нет дома, ничего не  мило...  Поди-ка
попробуй: и в колхозе работай, и колосья собирай, и  детей  корми...  Вот  и
живем две соседки - ни слуха, ни весточки от наших, живы или мертвы, бог  их
знает! -  Она  отвернулась,  прикусив  губу.-  А  ты  еще  тут  про  деревья
толкуешь...
     Сейде оробела, сжалась, боясь, что Мырзакул сейчас выложит всю  правду.
"А ты не равняй себя с ней,- скажет Мырзакул,- ее Исмаил давно уже прячется.
Здесь он, беглец!.. Да, это казалось неотвратимым в ту минуту.  Но  Мырзакул
сказал другое.
     -  А  ты  знаешь,  Тотой,  может  не  только  деревья,  но  и  тень  их
пригодится,- спокойно произнес он и вдруг  вспылил,  закричал,  будто  давно
собирался высказать им все  это  в  глаза:  -  Вы  бросьте  эти  свои  бабьи
хныканья! Как чуть задержка с письмами, так они уж  голосить  готовы.  Лучше
вон переберите бодылья на крыше - навалили кучей не знай как, сгниет корм до
весны! Хочешь, чтобы дети без молока  остались?  Да  я  вам  за  это  головы
поотрываю!  Если  одной  не  под  силу,  кликни  соседку,  здесь  двое  вас,
соседок... Вдвоем-то вы одного мужика стоите... Русские женщины в  окопах  с
винтовками сидят, не хуже мужчин, сам видел... А вы у себя дома - ноете, что
писем нет!..
     Тотой промолчала, не возразила ни слова. А  Сейде  ответила  неожиданно
для себя:
     - Мы сделаем, сегодня же ветки обрубим и бодылья перекладем!
     Может быть, она сказала это слишком поспешно? Но сейчас у нее  не  было
никакой задней мысли, она говорила искренне, ей хотелось отвести разговор  о
письмах и в то же время было стыдно за себя и Тотой. Мырзакул больше  ничего
не сказал. Все еще возбужденный  и  злой,  он  как-то  странно,  внимательно
посмотрел на нее - кажется, с одобрением. Потом сел на лошадь и уехал.
     В этот день, помогая Тотой по хозяйству, Сейде испытывала  безотчетную,
тихую радость, она успокоилась, будто искупила свою вину. Давно уже не  было
у нее такого ясного света в душе, такого подъема, когда все хочется  сделать
неприменно  сегодня  же,  когда  работа  спорится  в  руках.   Она   задорно
покрикивала на ребятишек Тотой: они не столько помогали, сколько мешали.  Но
это не  сердило  ее.  Хотелось  петь,  хотелось  смеяться.  Но  всякий  раз,
вспоминая поразивший ее непонятный взгляд Мырзакула, она вдруг обмирала вся,
и руки у нее опускались.
     "Почему он так поглядел на меня? Значит, что-то  подозревает?  А  может
быть, мне просто показалось?"
     И так повелось: каждый раз,  когда  наведывался  Мырзакул,  смятение  и
страх охватывали Сейде. Все ждала, когда он спросит: "Где твой Исмаил?  Куда
ты его прячешь?.." И сердце билось так гулко, что она боялась, не услышал бы
он.
     Когда Мырзакул уезжал, Сейде бежала домой, хватала  трясущимися  руками
ковш с ледяной водой, пила,  захлебываясь,  обливала  себе  грудь  и  только
позже, утолив нестерпимую жажду, могла собраться  с  мыслями:  "Нет,  он  не
знает! - уверяла она себя.- Если бы он  приезжал  подсмотреть  или  испытать
меня, разве бы я этого не заметила? Ведь он просто спросил, как мы живем,  и
уехал. А если бы подозревал... Все равно от меня он ничего не узнает.  Пусть
хоть тысячу раз выпытывает. Исмаила я не выдам - никогда! Другие вон  слезно
молят Бога: только бы муж вернулся, только бы живой! А разве  мне  не  дорог
мой муж, разве я не просила об этом Бога ради нашего сына!  Бог  вернул  мне
Исмаила, чтобы я сама оберегала его..."
     С буранами и трескучими морозами подошла самая  холодная  пора  зимы  -
чилде. Всю неделю не утихал ветер, сгонял снег в  крутые,  плотные  сугробы.
Тропинки, прокаленные морозом, звенели под ногами, как железо.
     Опустел аил, приткнулся в затишке, дымя глиняными трубами, а над ним  в
мутной блеклой выси безмолвно стыли на ветру величавые вершины гор.
     Жить изо дня в день становилось труднее.
     В наружной, холодной комнате, нахохлившись, сбились  в  угол  куры.  Не
выходят они во двор, жмутся друг к дружке. Наполовину прикрыв  глаза  белыми
пленками век, сощурившись, печально смотрят они на человека. Покормить бы их
зерном, да что поделаешь! В простенке за печкой в большом домотканном  мешке
хранится кукуруза, что ни день, то ниже оседает мешок -  казалось,  кукуруза
убывает от одного взгляда. Сберегая  зерно,  Сейде  еще  с  осени  перестала
ходить на мельницу. Там за помол берут зерном, так  уж  лучше  молоть  дома,
вручную. Другой раз ночами не спит: днем на работе, а с  вечера  садится  за
джаргылчак. Горячей окалиной дышал тяжелый камен-ный  жернов,  огнем  горели
растертые ладони. В глазах темнело от щемящей боли в пояснице, но  Сейде  не
бросала джаргылчак. Исмаил не должен сидеть завтра голодным. Просеяв  помол,
она откладывала горсточку на кашу для ребенка, а  из  остальной  муки  пекла
Исмаилу лепешки. Сейде и старуха довольствовались дертью, что  оставалась  в
сите. Из нее варили похлебку. Откуда же взять зерна для кур? Только бы самим
дотянуть до весны.
     Сейде держала кур, чтобы весной были яйца для малыша, но, видать, плохо
рассчитала. Мяса нет. Когда приходит Исмаил, Сейде варит ему курицу. Была бы
живность покрупнее, Сейде накормила бы мужа вдоволь настоящим мясом. Вот  бы
хорошо! Все, что есть в доме, что удава-лось добыть, Сейде  приберегала  для
мужа. "Сами-то мы у себя дома, хоть на воде, да перебъем-ся",- говорила  она
старухе, которая и без ее слов готова всем пожертвовать ради сына. И все же,
когда Исмаил приходил домой, сердце Сейде сжималось в горячий комок от стыда
и жалости.
     Прикрыв лицо грязным  платком,  в  засаленной  пролежалой  шубе  поверх
шинели, прокоптив-шийся, как бродяга, появлялся он у порога в буранные ночи.
Немножко отойдет с мороза, тяжелым духом так и пахнет от него. Стряхивая над
огнем вшей с его рубахи, Сейде незаметно бросала на него жалостливые взгляды
и думала в отчаянии: "Ох, что станется с тобой в такие  холода?  Был  бы  ты
дома, пылинке бы не позволила сесть на тебя!.." А он  сидел  у  огня  сычом,
мутно и зло поблескивали его одичалые глаза. Лицо, как кошма,  загрубело  от
холодов.
     Сейде понимала: тяжело ему; она старалась обласкать мужа, развлечь  его
разговорами. "Муж и жена всегда вместе: в беде и горе,- убеждала она  себя.-
Что бы ни свалилось мне на голову, все должна я вынести.  Только  бы  Исмаил
уцелел... Переживется,  перемелется,  стерплю...  Вот  Тотой  одна  с  тремя
детьми, по горсточке делит  между  ними  талкан,  и  то  держится,  вида  не
подает..."
     Позавчера, когда Сейде возвращалась с работы в табачном сарае, у  моста
ее догнал Мырзакул.
     - Постой, Сейде! - окликнул он ее.
     Казалось бы, ничего подозрительного не было в его голосе,  но  Сейде  в
один миг насторожи-лась, ожидая самого страшного, и быстро прикрыла  платком
задрожавшие губы. Мырзакул подъехал к  ней  на  рыси,  нагнулся  с  седла  и
пристально всмотрелся в лицо. "Узнал! - ужаснулась Сейде.- Так и есть?  Чего
тянешь? Да говори же!" - чуть было не крикнула она.  Так  мучительно  долго,
так каменно-спокойно смотрел на нее Мырзакул.
     - Я хочу по-родственному предупредить тебя, Сейде,- проговорил он.
     - О чем? - спросила Сейде, но не услышала звука  своего  голоса.  Вслух
она произнесла это или только подумала?
     - Да ты что! Что с тобой? - встревожился Мырзакул и смутился  от  своей
неловкости: ведь напугал женщину, от мужа писем нет, всякое может  подумать,
вон как побелела.- Да ты не бойся, ничего  плохого  не  случилось...  Просто
хотел  сказать  тебе:  завтра  будем  выдавать   понемно-гу   зерна   семьям
фронтовиков... Так вот, не все попали в список. Тебя тоже нет, Сейде. Ты  же
понятливая, не обидишься. Кое-как разделили  по  пять,  по  десять  кило  на
многодетных, таких, как Тотой... Только не шуми завтра, всем бы нужно  дать,
да не из чего.
     У Сейде отлегло от сердца...
     - Ну что же, нет так нет,- ответила она, приходя в себя. "Мне не  надо,
это верно: лучше помочь таким,  как  Тотой,  а  я  перебьюсь",-  хотела  она
сказать, но не посмела, не хватило духу.
     Мырзакул понял это по-своему.
     - Но ты, Сейде, смотри, не думай плохое,- как бы оправдываясь заговорил
он.- В другой раз и тебе  дадим...  Обязательно...  это  я  обещаю...  Ты  и
старухе так скажи, а то будет ворчать: "Мырзакул нашего рода, а что от  него
толку, хоть он и сельсовет..." Я рад бы сделать для своих да сама видишь...-
Мырзакул задумался, оглядел заснеженные аильные кибитки, тронул  лошадь,  но
тут же придержал. Что-то еще собирался он сказать, но, видно, не решался. Он
снова посмотрел ей в глаза странным,  непонятным  взглядом,  как  тогда,  во
дворе Тотой, только на этот раз более откровенно. Да, теперь  было  ясно:  с
нежностью и восхищением смотрел он на Сейде, и глаза его говорили: "Я  знал,
что ты поймешь меня... Я всегда верил тебе... Ты самая лучшая  на  свете,  я
люблю тебя... Давно уже люблю..."
     Пугливо прикрываясь  платком,  бледная  от  страха  и  волнения,  Сейде
невольно отпрянула назад. В ее широко раскрытых  глазах  застыло  удивление,
она была сейчас очень хороша.
     - Я пойду! - тихо, но твердо сказала она.
     - Постой! - Мырзакул колебался.  Он  взялся  за  поводья,  потом  опять
опустил их.
     - Постой, Сейде! - повторил он.- Если тебе туго придется, ты от меня не
скрывай... Для сынишки твоего на кашу... шинель с себя продам, но достану...
     Сейде, слушая, молча кивала головой, не  знала,  что  и  подумать.  Она
испытывала благодар-ность к нему. Но глаза ее были  холодны  и  отталкивали:
"Не тронь меня! Не смотри так, я тебя боюсь! Опусти, я уйду!".
     Мырзакул медленно опустил веки, а когда, распрямившись в  седле,  снова
взглянул на Сейде, глаза у него были такие же, как всегда. Он сказал  ровным
голосом:
     - Ну, иди, сын-то, наверное, плачет...
  




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1004 сек.