Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

      Сейде выбежала на стук и все сразу поняла. Даже не спросила,  зачем  ее
требуют. Молча стиснула зубы. "Исмаил,  родимый,  как  же  быть  теперь?"  -
пронеслось в ее голове. Тут  прибежал  Асантай...  Кажется,  он  думал,  что
Курман привез письмо от Исмаила.
     - Суюнчу, Сейде-джене, письмо от Исмаке! -  радостно  крикнул  он,  но,
увидев побледнев-шую Сейде, смолк на полуслове. Виновато поглядывая на  нее,
мальчик отошел в сторону, поеживаясь то ли от холода, то ли от стыда.
     - Вот еще несчастье-то! - с досадой проговорил  Курман.  Неизвестно,  к
кому относились эти слова: к Сейде или  к  мальчику.  Не  сказав  больше  ни
слова, он стегнул лошадь и ускакал.
     Сейде не помнила, как  она  добралась  до  сельсовета.  Дрожащей  рукой
отворила дверь. За столом  сидел  человек  в  шинели,  с  кобурой  на  боку.
Разглядеть его Сейде не могла, голова ее  кружилась,  земля  уходила  из-под
ног. Пока шла, в мозгу лихорадочно колотилась  безысходная  мысль:  "Поймают
Исмаила, увезут!" Но сейчас, когда Сейде вошла  в  сельсовет,  в  ней  вдруг
проснулась отчаянная решимость, в которой потонули  все  ее  колебания:  "Не
отдам Исмаила! Не отдам!" Для Сейде уже не существовало страха,  она  стояла
перед столом и мысленно твердила себе  эти  слова,  как  клятву:  "Не  отдам
Исмаила! Не отдам!"
     - Садитесь,- сказал оперуполномоченный НКВД. Сейде не слышала.
     - Садитесь,- повторил он.
     Сейде, как во сне, нащупала табуретку и села.
     Закончив расспросы, уполномоченный долго писал, испытующе поглядывая на
нее и о чем-то  раздумывая.  Потом  сообщил,  что  ее  муж  дезертировал  из
эшелона, прихватив с собой винтовку с патронами.
     - Где он сейчас? - спросил уполномоченный.
     - Не знаю, я ничего не знаю,- ответила Сейде.
     - Вы не скрывайте, мы его все равно найдем.  Если  желаете  ему  добра,
пусть объявится по своей воле. Вы должны нам помочь.
     - Не знаю, я ничего не знаю. Его взяли в армию, а больше мне ничего  не
известно. Сбежал он или не сбежал, я этого не знаю...
     Что бы уполномоченный ни спрашивал, как бы ни  убеждал,  Сейде  на  все
отвечала коротко: "Не знаю". А сама думала: "Не враг я  себе.  Делайте,  что
хотите, хоть убейте, ничего не скажу!"
     - Ничего я не знаю! - твердила она.
     Когда допрос кончился, Сейде пошла к дверям, напрягая все  силы,  чтобы
не упасть, чтобы идти прямо. У выхода на улицу ей  встретился  Мырзакул.  Он
порывисто шагал от  коновязи,  на  ходу  докуривая  цигарку.  Напряженный  и
какой-то нездоровый был он сегодня.  Лицо  осунулось,  на  скулах  расплылся
неяркий, тусклый румянец, под  вытертым  сукном  шинели,  угловато  выпирая,
подергивалось безрукое плечо, тебетей был плотно надвинут на брови.
     Увидев  Сейде,  Мырзакул  остановился.  Окинул   ее   цепким   взглядом
исподлобья.
     - Была там? - кивнул он на дверь.- Сказала?..
     - А что мне сказывать? Я ничего не знаю,- ответила Сейде.
     - Во-он как! -  Мырзакул  помолчал,  горько  усмехнулся,  потом  бросил
окурок, растоптал его сапогом и резко вскинул брови.
     - Ты думаешь, доброе дело делаешь для него?-  спросил  он  в  упор.-  А
совесть перед народом? Куда  ты  ее  денешь?  Мы  все  мужчины  из  потомков
Давлета, все, кто носит тебетей  на  голове,-  мы  все  пошли,  ни  один  не
остался. В добрые, в лихие ли дни - упаси бог отойти от народа!  Позор  всем
нам! Ты понимаешь это? Отвечай мне: ты понимаешь?.. Пока не поздно,  приведи
Исмаила, пусть он воюет там, где все.
     Сейде  стиснула  запрокинутые  на  шею  руки,  каждое  слово  Мырзакула
вырывало из этих обессиленных рук то, чем они никогда не могли  поступиться.
Еще одно его слово, и все будет кончено: она не выдержит, упадет на землю  и
признается во всем...
     - Ты... ты меня совестью не бей! - исступленно крикнула она.
     И это было все, что она могла сделать. Ослепленная отчаянием и яростью,
она рванулась к Мырзакулу:
     - Может, он и сбежал! Откуда мне  знать?  Каждому  своя  жизнь  дорога,
каждый себя бережет. А тебе-то что? Или он перебежал тебе дорожку? Или  тебе
мало места в аиле? Или ты хочешь, чтобы все вернулись  такими  же  калеками,
как ты?
     Мырзакул оцепенел, культя его судорожно взметнулась, выдернув  порожний
рукав из кармана шинели, лицо исказилось болью и  гневом.  Он  долго  хватал
ртом воздух.
     - З-значит, я в-вернулся калекой потому, что я д-дурней твоего Исмаила?
- Мырзакул кинулся в сторону, нагнулся, словно ища что-то  на  земле,  потом
подбежал к Сейде, занес над головой камчу и начал хлестать Сейде по  плечам.
Она не вскрикнула, не отшатнулась. Над головой свистела камча, а  Сейде  как
завороженная смотрела на куцый обрубок его руки, который тоже  вздрагивал  и
дергался в мотающемся рукаве. На какую-то долю секунды мелькнули  перед  ней
до крови прикушенные губы Мырзакула, его страшные, горящие ненавистью глаза.
Потом она увидела, как он тщетно пытается сломать камчу  о  свое  колено.  И
опять обрубок его руки беспомощно дергался взад и вперед.
     Широко размахнувшись, Мырзакул закинул камчу на крышу и побежал  прочь,
прижимая к груди, как к кровоточащей ране, скомканный в кулаке рукав шинели.
Он бежал, не оглядываясь, по огородам, через сугробы  и  арыки.  Потрепанная
полевая сумка отчаянно хлопала его по бедру.
     Все еще не понимая, что произошло, Сейде с ужасом смотрела  ему  вслед.
Только теперь она почувствовала, как горят ее избитые  плечи.  Обида  душила
ее, хотелось закричать, громко заплакать.
     Потом она шла по улице, ничего  не  видя  перед  собой;  режущий  ветер
слепил ее сухие, немига-ющие глаза, ноги путались в поземке. Мысли были  так
же жгучи, как и рубцы на шее. "Он избил меня, опозорил! Я скажу Исмаилу,  он
отомстит! - твердила она. Но тут же  изменяла  решение:  -  Нет,  не  скажу:
Исмаил кинется в аил, и его могут поймать. Лучше  промолчу,  стерплю,  но  в
душе никогда не прощу, до  самой  смерти...  Недаром  говорят:  "Брат  брату
враг*. Мырзакул ненавидит Исмаила за то, что он живой и  невредимый...  Будь
проклят ты, Мырзакул! Я никогда больше не погляжу тебе в глаза..."

     * У киргизов все мужчины одного рода считаются братьями.

     Вернувшись домой, Сейде ткнулась  лицом  в  худые  колени  свекрови  и,
обнимая безответную, безропотную старушку, зарыдала:
     - Бил меня Мырзакул, мама, бил...
     Она плакала долго и безутешно. Сквозь слезы смутно слышала  прерывистый
голос свекрови:
     - Родимая ты моя, дитя мое, кормилица... Вся надежда на тебя,  ты  наша
опора... Все вижу, все знаю. Век мне  молиться  на  тебя...  Стерпи  уж  эту
обиду, смолчи... А нас с  Мырзакулом  пусть  бог  рассудит,  забыл  Мырзакул
родовой долг...
     Ночью Сейде встретила Исмаила у оврага. Он вернулся в пещеру, не заходя
в аил.

     К весне у многих аильчан хлеб подошел к  концу  -  остатки  выскребали.
Только и речи было -  поскорее  бы  уж  отелились  коровы  да  дождаться  бы
молодого ячменя, а там  пшеница  подойдет.  Но  сказать  легко,  а  попробуй
дождись.
     "Весной скот тощает, кость гнется". Человеку тоже не легче...
     Сейде переживала самые тяжелые дни. После ее столкновения с  Мырзакулом
Исмаил перестал ходить домой,  ни  днем  ни  ночью  он  не  покидал  пещеры.
Отправляясь за хворостом, Сейде сама приносила ему  пропитание,  а  если  не
удавалось днем, шла ночью. Все бы ничего, но одно ее очень тревожило: Исмаил
стал ненасытный. Сколько ни принеси, все подберет до крошки: может, и наелся
уже, а глаза по-прежнему голодные, жадные.
     - Дома-то осталось еще или придется подыхать с голоду? Ты  не  скрывай,
говори правду? - допрашивал он.
     - Зачем так говоришь! - упрекала Сейде.- Лишь бы  ты  жив  был,  а  для
живого человека всегда найдется кусок хлеба...
     Теперь Сейде вставала с рассветом и отправлялась на прошлогодние гумна.
Там  она  расстила-ла  на  снегу  мешковинный  полог  и  до  самого   вечера
перевеивала полову, перекидывала солому. То, что  осенью  ушло  в  охвостья,
сейчас  она  вывеивала,  собирая  по  зернышку.  За  день  набирался   кулек
сморщенных, шуплых зерен. По ночам Сейде молола  их  на  джаргылчаке,  пекла
Исмаилу хлеб. Но до каких же  пор  можно  так  перебиваться?  Была  у  Сейде
заветная мечта - о телке. Пошли корове Бог благополучно отелиться,  тогда  и
молоко будет у Исмаила и масло. Замкнулся Исмаил в себе, озверел, будто весь
мир ненавистен ему, всегда тупо молчит, ни одного хорошего слова от него  не
услышишь... Что у него на уме? О чем он неотступно думает?  А  если  откроет
рот, больше всего говорит о еде, и думает, вероятно, только об  этом.  Когда
речь заходит о мясе, во рту у него собирается  слюна,  и  он  сплевывает  со
злостью. Иногда ни с того ни с сего мрачно заявит:
     - Кровь у меня стала холодная: воды в ней много: Очень много...
     Что-то недоброе всколыхнется в глубине его глаз, и опять молчит, упорно
молчит. О чем он думает в такие минуты? Как бы не потерял рассудка...
     "Может, он тоскует по сыну?" - подумала однажды  Сейде.  На  другой  же
день, выкупав ребенка, она надела на него чистую одежонку, укутала и вышла с
ним на улицу.
     - В гости к своим схожу, в  Малое  ущелье,-  отвечала  она  на  вопросы
соседей.
     А сама пошла к Исмаилу.  В  этот  день  Сейде  была  счастлива.  В  аил
вернулась через сутки...
     Весна обещала быть ранней. Сегодня с самого утра теплынь.  Снег,  точно
квелая кошма, сразу расползся рваными прогалинами, земля дышала  паром.  Над
долиной  стелился  оттепельный  ветерок,  талая  вода  журчала   в   арыках,
подтачивая осевшие, набрякшие влагой сугробы.
     С гумна на краю поля несет горячим, слежавшимся духом:  кто-то  ворошит
там солому. Это Сейде. Набив мешок половой,  она  тащит  его  на  бугорок  и
посвистом  вызывает  покровителя  ветров.  Как  крупицы  золота   в   песке,
выискивает она хлебные зерна. Утомительная, нудная работа. Но для Сейде  это
не в тягость: что бы там ни случилось, а она должна  прокормить  Исмаила  до
конца весны. А там, бог даст, откроется перевал...
     Вон за тем неприступным хребтом,  за  нетронутыми  сине-белыми  снегами
лежит Чаткал.
     Скорей бы пришла весна, скорей бы дождаться начала лета...
     Так ожидает человек того круговорота времени  в  природе,  когда  после
зимы он жаждет тепла и новой энергии, как  возвращения  утраченной  свободы,
ибо воскресала природа, умиравшая на зиму, и воскресал  дух...  Но  то,  что
ждала Сейде, заключало в  себе  гораздо  большее.  С  открытием  пути  через
неприступный в другие времена года снежный  перевал  -  открывался  путь  на
Чаткал, путь к спасению мужа и всей семьи. И она хорошо  понимала:  то  была
для них единственная возможность, единственный выход...
  





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1015 сек.