Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

Скачать Чингиз Торекулович Айтматов - Лицом к лицу

       Теперь она  постоянно  думала  об  этом,  думала  упорно,  с  надеждой,
страхом,- и  все-таки  надежды  было  больше,-  думала  с  благодарностью  к
свекрови, ибо именно она, старая Бексаат, истомленная и  измученная  судьбой
сына, первая пришла к мысли - надоумила молодых уходить в Чаткал...

     Сейде и прежде доводилось слышать в аилах удалую песню конокрада:

     Я коня увожу,
     Как огонь из костра,
     Я в Чаткал ухожу,
     Через льды и снега...

     Никогда  не  придавала  она  значения  этой  песенке   и   никогда   не
предполагала, что Чаткал станет для нее обетованной землей,  самой  желанной
на всем свете...
     И для  Исмаила,  одичавшего,  оглохшего  от  собственного  плена,  свет
забрезжил впереди,- как в той песне конокрада,- через льды и снега в  Чаткал
рвалась душа, и только об этом были теперь его помыслы.
     Мать Исмаила - тихая, болезненная  старушка  Бексаат  в  ту  зиму  жила
жизнью крота,  затаив-шегося  в  норке  под  кучкой  земли  и  лишь  изредка
высовывающесося, чтобы глянуть - стоит ли мир на месте. При  том  положении,
что приходилось скрывать от других  сына-дезертира,  чутье  подсказывало  ей
никуда не выходить со двора, нигде не показываться, избегать лишних встреч и
разговоров с односельчанами. Иного образа поведения трудно  было  придумать.
Сидела с внучон-ком дома, с нее и спрос был не более того.
     Самое же  главное  -  такая  жизнь  матери  вполне  устраивала  сына  и
невестку. На нее они могли положиться. Не будь старухи, как бы они  выходили
из положения, как бы Сейде могла оставить ребенка  дома,  чтобы  сходить  за
хворостом, а заодно и в убежище мужа в предгорьях.
     Сколько раз, бывало, до случая избиения  ее  Мырзакулом,  предупреждала
Сейде сама свою свекровь уметь держать себя, если вдруг кто спросит о  сыне,
как и что, мол, не прятать глаза, а посетовать на судьбу, откуда, мол, знать
мне, старой и темной, что происходит в теперешнем мире.  Исмаила,  мол,  как
забрали в армию да отправили на фронт, так и никаких вестей.  То  ли  письма
где-то теряются по дороге, кто его знает. Молю Бога, мол, чтобы единственный
сыночек, единственный отроду, жив бы остался,  а  тогда,  рано  или  поздно,
вернется. Доживу ли, одному Богу вестимо,- ну и прочее в этом же духе.
     Старая  Бексаат  понимающе  кивала  при  этом.  Одряхлевшие   щеки   ее
увлажнялись неприметно сочившимися слезами, и такая  несчастная  становилась
старушка, эдакая маленькая, худенькая, сникшая, что Сейде не находилась  как
быть - то ли пожалеть ее, то ли образумить:
     - Да ты что, эне*, зачем слезы  понапрасну  льешь.  Не  гневи  Бога!  -
укоряла сноха.- Как бы то ни было, радуйся, что жив, пусть и в бегах. Ночью,
на часок, да приходит домой. Пусть тяжко, пусть стыло, в дождь да  снег,  но
все же лучше, чем там, на войне, вон сколько народу гибнет... Сам  же  он  и
говорит, сын твой, зачем мне голову класть на чужбине. С  чего  мне  воевать
там, когда краев я тех в глаза не видел, и никогда и никто в роду  моем  там
не бывал. Кто начал войну, пусть сам и воюет. А я пережду, мое дело сторона,
перетерпим, посмотрим...

     * Эне - мать, мама.

     Слова эти пересказывала и повторяла  Сейде  всякий  раз,  как  возникал
неизбежный разговор, особенно по вечерам, когда в аиле угасали огни один  за
другим в обледеневших окнах, утихали озябшие собаки, устраиваясь в  укромные
места на ночь, и  каждый  дом,  каждая  семья  уединялись  сами  по  себе  у
догоравших печек и очагов, отъединившись от внешнего мира до утра, до первых
петухов и мычания коровенок. То были часы полной самоизоляции всех ото всех,
и потому по вечерам больше думалось и больше переживалось. Старушка  Бексаат
обычно молча слушала невестку, когда они, усыпив малыша,  невольно  начинали
разговор все о том  -  как  быть,  что  будет...  Свекровь  при  этом  тяжко
вздыхала, покорно покачивала головой в ответ, и когда  разговор  подходил  к
концу, всякий раз с одним и тем же  исходом,  в  неопределенных  выражениях:
поживем, мол, увидим,- старушка не могла скрыть  своего  страха.  Безысходно
хваталась за голову, шептала едва слышно бескровными губами, точно бы кто-то
мог услышать:
     - Боюсь, боюсь, Сейде, чем все это кончится! Сейде при этом отчаивалась
в душе, но виду не подавала, приходилось делать над собой усилие:
     - Успокойся, эне, зачем плакать  заранее.  Вот  теплеет,  снег  сойдет,
земля просохнет, все легче станет и ему, и нам,-  приговаривала  она,  чтобы
только не всплакнуть самой.- А там придумаем что-нибудь, живые люди ведь мы,
как-нибудь, что-нибудь придумаем. Только бы не узнал никто из аильных о нем,
ты уж смотри, если что, ни слова: не знаю, мол, и все...
     И они замолкали, каждая думая о том же самом, и не  видели  выхода,  не
знали, как же быть дальше. Но в ожидании Исмаила -  он  появлялся  обычно  к
полуночи - принимались за дела, чтобы накормить и согреть  его  с  дороги  и
чтобы к рассвету он снова покинул аил. Перед приходом мужа Сейде выходила во
двор, закутавшись в тулуп, и поджидала его за сараем,  чтобы  предупре-дить,
все ли в порядке, чтобы входил он в дом без опасений. Вглядываясь  вокруг  и
прислушиваясь к доносящимся звукам. Сейде ждала с тревогой появления Исмаила
и тем временем обращалась мысленно к звездам и луне, мерцающим  над  стылыми
снежными горами вдали. Только звездам и луне могла она  излить  изболевшуюся
душу, только к  ним  обратиться,  чтобы  они,  каким-то  чудом  услышав  ее,
повлияли бы на земные события, оберегали бы ее мужа, ее  малыша,  старуху  и
саму ее от тех, кто как только узнает, что Исмаил дезертировал из армии, так
повяжет их всех и погонит в Сибирь на издыхание.  "Услышьте  меня,-  творила
она свою звездную молитву,- только вам скажу. Вы  там,  на  своем  месте,  и
ничто вам не грозит, никто никого не преследует и никаких войн между вами не
происходит. А мы тут не знаем, куда себя девать от войны. А на  войне  сколь
народу - видимо-невидимо - гибнет. В нашем аиле уже и  мужчин  не  осталось,
все там. Сказали - воевать, сказали -  биться,  и  все  пошли  как  один.  В
душе-то никто не хочет умирать, но все идут. Отчего  так?  И  если  мой  муж
сбежал с эшелона, то и сам так решил - говорит, каждый хозяин своей  голове,
все равно где погибать. Так-то оно так, но  чем  все  это  кончится?  Вот  и
молюсь на вас, звезды и луна. А кроме вас у нас никого нет. Мы со  старушкой
нашей только об этом и думаем. А дите еще мало, что с него, какой спрос?  Но
как-то обернется и его дитячья судьба? Говорю об этом мужу, а он свое -  как
я, так и вы. Когда, говорит, поженились - что было? А было то, что поклялись
во всем быть вместе - и в беде, и в радости. Да я-то готова. Только как жить
дальше? Сколько будет длиться эта большая страшная война в тех  краях,  куда
всех гонят воевать? Сколько можно так, как мы теперь,  жить,  скрываясь  ото
всех, а вдруг узнают, тогда что?.. И его жалко, одичал уже, один,  как  волк
без стаи. Тяжко ему. Кашляет  крепко,  простыл.  И  дома,  почитай,  все  на
исходе. Картошки в погребе едва-едва, той, что на семена оставляли, да и  та
прорастает. А с мукой еще хуже. Уж как мы бережем каждую горсточку,  а  хлеб
печем только для него, а сами только на кукурузной каше...  А  в  колхозе  у
многих, можно сказать, уже голод настоящий в домах. Едва-едва перебиваются и
все ждут весну, когда коровы отелятся, когда молоко  пойдет...  Неужто  и  в
прошлые времена людям жилось так худо? Говорят, что и прежде  бедности  было
много, но войны такой не было. Лучше быть бедняком, но только не  бежать  ни
от кого и ни от чего..."
     Если Исмаил запаздывал почему-либо,- иногда он долго выжидал, чтобы  во
всех домах погасли окна, чтобы ни с кем  не  столкнуться  невзначай,-  то  и
Сейде оставалась ждать его за сараем терпеливо и верно и  все  время  думала
думу свою, изливала небесным светилам свою молитву. Эти размышления и  много
других мыслей  прерывались  лишь  тогда,  когда,  наконец,  Исмаил  возникал
поодаль в темноте. Сейде подходила к нему,  холодная,  намерзшаяся,  позабыв
обо всем, о чем только что думала, и уводила его домой... А на  рассвете  он
снова исчезал. Пусть на короткое время, но были вместе...
     Обстирывать его было не трудно, но сушить мужнины  рубахи  и  штаны  во
дворе Сейде не решалась. Вдруг кто-нибудь заглянет и  спросит  -  что  тогда
сказать? И потому выстиранное белье сушила у очага старая Бексаат. Терпеливо
и долго держала она по ночам у тлеющих огней мокрую стирку.
     И вот однажды, сидя у очага с просушкой на слабеющих старческих  руках,
заплакала она тихо и сказала, обращаясь к снохе:
     - Сейде, все хочу сказать тебе - что-то у меня внутри, болезнь какая-то
нехорошая. Все время боль в боку, как камень давит.  Сплю  -  давит  камень,
хожу - давит. Чувствую, силы уходят.
     - А что же ты молчала? И давно? - Сейде теперь  только  убедилась,  как
сильно сдала старуха, как померкли глаза, и поняла, чего той  стоило  молча,
безропотно сносить снедающий изнутри недуг. И ей стало не по себе.- А я и не
замечала,- сказала Сейде виновато.- Надо же что-то делать, если так.
     - А что делать? Ты только Исмаилу ничего не говори. Только  ему  ничего
не говори. Сама понимаешь. Не надо. Потому я и молчала. Не до меня ему.
     - Ну, как же так? Надо ведь что-то делать!
     - Да я не об этом, доченька. Есть другая боль, которую  я  с  собой  не
унесу. Моя боль, что внутри, уйдет со мной. Но, как  подумаю,  что  будет  с
вами, как же жить, сколько можно терпеть и ему, и тебе такую жизнь, что глаз
нигде не поднять...- и она расплакалась, еще больше комкая в руках полусухое
белье  и,  всхлипывая,  дергаясь  худыми  выступающими  плечами,  продолжала
срывающимся то и дело на плач голосом:
     - Ведь человек не может жить без людей. Он  потому  и  человек,  что  с
людьми. И его, единственного моего, жалко, не могу пересилить; если  женщина
змею родит, то и змея для нее своя плоть, как своя печень,  не  отделишь  от
себя. А он для меня все, ради чего жила на свете. Мне ли тебе  рассказывать.
Ты сама уже мать. И вот хочу тебе сказать, только ты мужу ничего не  говори,
ни слова. А перед этим вот что. Ты для меня, Сейде,  ближе  всех  на  свете,
буду умирать - буду Бога молить о твоем счастье и больше ни о чем.  И  скажу
Богу, что всем довольна. И скажу, что и на том свете буду просить только  об
одном. Вот и думаю, часом, за что нам такое наказание? Сама знаешь, родом мы
не здешние, хотя для здешних свои люди давно. Передвинулись мы сюда  потому,
что как ни рожу, так помирает дитя. Слаб был здоровьем мой  хозяин-то,  как,
сюда передвинулись, совсем хворым стал. И не знаю, что  мы  выиграли.  А  до
этого троих младенцев похоронили. Ну так вот, а я на сносях твоим  Исмаилом,
четвертый он у меня. А мой-то муж и говорит: не везет нам здесь, дети  мрут,
давай переберемся в соседний аил, дальняя родня там, вроде, есть. А я так уж
боялась: а если и этот помрет... Готова была хоть на край света. И переехали
мы тогда сюда. Сынок народился и вроде зажили, а муж мой - все хуже  и  хуже
ему со здоровьем. Кашлял сильно, легкими страдал. И через пять лет он  умер.
И осталась я одна с пятилетним сыночком. И тогда после поминок приехали  мои
братья, ты их не знаешь, ты их никогда не видела.
     -  Слышала,  знаю.  Сама  как-то  говорила.  В  Чаткал  они  подались,-
подсказала Сейде.
     - Верно, верно. Я же тебя сама предупредила, чтобы ты об этом никому не
говорила. А братья мои были люди крепкие,  работящие.  Приехали  и  говорят,
мол, давай мы тебя к себе поближе переселим,  что  тут  одна  вдовствуешь  с
сынком. Ты еще не старая. А вдруг да нового  мужа  найдешь.  Всякое  бывает.
Здесь ты одна, а при братьях вернее  будет,  если  кто  надумает  свататься.
Переезжай, мы тебе поможем, а там как судьба...  А  я  им  говорю:  спасибо,
братья мои. Вы старшие, я  младшая.  Послушалась  бы  вас,  да  дайте  срок.
Годовщину покойника отмечу здесь, где он похоронен, как и полагается, а  там
видно будет. Скажете: "Приезжай" -  так  мы  с  сыноч-ком  подадимся  к  вам
поближе. Да, Сейде, сношенька моя, был такой разговор с братьями моими  -  с
Усенкулом и Арыном. А через год, после поминок, пока я думала да собиралась,
начали народ кулачить. Ну, и тут уж им не до  нас  было.  Оба  мои  брата  -
Усенкул и Арын догадались вовремя оседлать коней да махнуть  за  перевал,  в
самый Чаткал. А с ними и семьи перекинулись туда же. Ну, и осели там,  стали
тамошними жителями. В тех  Чаткальсих  горах  только  летом  на  один  месяц
открывается перевал, верхом или пешком если, а в другое  время  туда  только
птица разве может пролететь, да и то замерзнет  на  лету,  пока  одолеет  те
хребты да горы. Вот они туда и ушли, чтобы  с  глаз  долой.  Сама-то  я  там
никогда не бывала, но сказывали люди...
   





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1144 сек.