Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Юмор

С.Довлатов - СОЛО НА УНДЕРВУДЕ

Скачать С.Довлатов - СОЛО НА УНДЕРВУДЕ


     В повести может действовать герой. Но может действовать и
его отсутствие.  Один писатель старается "вскрыть". Другой пы-
тается "скрыть". И то и другоое - существенно.


     Внутренний мир  -  предпосылка.  Литература  - изъявление
внутреннего мира.  Жанр - способ изъявления,  прием.  Талант -
потребность в изъявлении. Ремесло - дорога от внутреннего мира
к приему.


     Юмор - инверсия жизни. Лучше так: юмор - инверсия здраво-
го смысла. Улыбка разума.


     У любого животного есть сексуальные признаки. (Это помимо
органов). У рыб-самцов - какие-то чешуйки на брюхе.  У насеко-
мых - детали окраски. У обезьян - чудовищные мозоли на заду. У
петуха, допустим,  - хвост. Вот и приглядываешься к окружающим
мужчинам - а где твой хвост?  И без труда этот хвост обнаружи-
ваешь.
     У одного - это деньги. У другого - юмор. У третьего - уч-
тивость, такт.  У четвертого - приятная внешность.  У пятого -
душа. И лишь у самых беззаботных - просто фаллос. Член как та-
ковой.


     Либеральная точка  зрения:  "Родина - это свобода".  Есть
вариант: "Родина там, где человек находит себя".
     Одного моего знакомого провожали друзья в эмиграцию. Кто-
то сказал ему:
     - Помни, старик! Где водка, там и родина!


     Собственнический инстинкт выражается по-разному.  Это мо-
жет быть любовь к собственному добру. А может быть и ненависть
к чужому.


     У Лимонова  плоть  -  слово.  А  надо,  чтобы  слово было
плотью. Этому вроде бы учил Мандельштам.


     Соцреализм с человеческим лицом. (Гроссман?)


     Кающийся грешник хотя бы на словах разделяет доброи зло.


     Кто страдает, тот не грешит.


     Легко не красть.  Тем более - не убивать. Легко не вожде-
леть жены  своего  ближнего.  Куда труднее - не судить.  Может
быть, это и есть самое трудное в христианстве.  Именно потому,
что греховность  тут неощутима.  Подумаешь - не суди!  А между
тем, "не суди" - это целая философия.


     Творчество - как борьба со временем. Победа над временем.
То есть победа над смертью. Пруст только этим и занимался.


     Скудность мысли порождает легионы единомышленников.


     Не думал я, что самым трудным будет преодоление жизни как
таковой.


     Когда-то я служил на Ленинградском радио.  Потом был уво-
лен. Вскоре на эту должность стал проситься мой брат.
     Ему сказали:
     - Вы очень способный человек. Однако работать под фамили-
ей Довлатов вы не сможете.  Возьмите себе какой-нибудь псевдо-
ним. Как фамилия вашей жены?
     - Ее фамилия - Сахарова.
     - Чудно,  -  сказали ему,  - великолепно.  Борис Сахаров!
Просто и хорошо звучит.
     Это было в 76 году.


     Знакомый писатель украл колбасу в  супермаркете.  На  мои
предостережения реагировал так:
     - Спокойно! Это моя борьба с инфляцией!


     Существует понятие  "чувство юмора".  Однако есть и нечто
противоположное чувству юмора.  Ну,  скажем - "чувство драмы".
Отсутствие чувства юмора - трагедия для писателя.  Вернее, ка-
тастрофа. Но и отсутствие чувства драмы - такая же  беда. Лишь
Ильф с  Петровым  умудрились  напмсать хорошие романы без тени
драматизма.


     Степень моей литературной известности такова,  что, когда
меня знают, я удивляюсь. И когда меня не знают, я тоже удивля-
юсь.
     Так что удивление с моей физиономии не сходит никогда.


     Зенкевич похож на игрушечного Хемингуэя.


     Беседовал я как-то  с  представителем  второй  эмиграции.
Речь шла о войне. Он сказал:
     - Да, нелегко было под Сталинградом. Очень нелегко...
     И добавил:
     - Но и мы большевиков изрядно потрепали!
     Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни.


     Напротив моего дома висит объявление:
     "Требуется ШВЕЙ"!


     Дело происходит в нашей русской колонии.  Мы с женой  са-
димся в лифт. За нами - американская семья: мать, отец, шести-
летний парнишка. Последним заходит немолодой эмигрант. Говорит
мальчику:
     - Нажми четвертый этаж.
     Мальчик не понимает.
     Нажми четвертый этаж!
     Моя жена вмешивается:
     - Он не понимает. Он - американец.
     Эмигрант не то что сердится. Скорее - выражает удивление:
     - Русского языка не понимает?  Совсем не  понимает?  Даже
четвертый этаж не понимает?! Какой ограниченный мальчик!


     Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский
министр Громыко.  Организовали ему пышную встречу.  Пригласили
местную интеллигенцию.  В том числе знаменитого  писателя  Ежи
Ружевича.
     Шел грандиозный банкет под открытым  небом. Произносились
верноподданические здравицы и тосты.  Торжествовала идея поль-
скосоветской дружбы.
     Громыко выпил сливовицы.  Раскраснелся. Наклонился к слу-
чайно подвернувшемуся Ружевичу и говорит:
     - Где бы тут, извиняюсь, по-маленькому?
     - Вам? - переспросил Ружевич.
     Затем он поднялся, вытянулся и громогласно крикнул:
     - Вам? Везде!!!


     Лично для  меня  хрущевская  оттепель началась с рисунков
Збарского. По-моему, его иллюстрации к Олеше - верх совершенс-
тва. Впрочем, речь пойдет о другом.
     У Збарского был отец,  профессор,  даже академик. Светило
биохимии. В 1924 году он собственными руками мумифицировал Ле-
нина.
     Началась война.  Святыню  решили  эвакуировать в Барнаул.
Сопровождать мумию должен был академик Збарский.  С ним  ехали
жена и малолетний Лева.
     Им было предоставлено отдельное купе.  Левушка  с  мумией
занимали нижние полки.
     На мумию, для поддержания ее сохранности, выдали огромное
количество химикатов.  В том числе - спирта, который удавалось
обменивать на маргарин...
     Недаром Збарский уважает Ленина. Благодарит его за счаст-
ливое детство.


     Молодой Александров  был  учеником Эйзенштейна.  Ютился у
него в общежитии Пролеткульта.  Там же занимал  койку  молодой
Иван Пырьев.
     У Эйзенштейна был примус.  И вдруг он пропал.  Эйзенштейн
заподозрил Пырьева  и  Александрова.  Но  потом рассудил,  что
Александров - модернист и западник.  И старомодный примус дол-
жен быть ему морально чужд.  А Пырьев - тот, как говорится, из
народа...
     Так Александров  и  Пырьев стали врагами.  Так наметились
два пути в развитии советской музыкальной  кинокомедии. Пырьев
снимал кино  в  народном духе ("Богатая невеста",  "Тракторис-
ты"). Александров работал в традициях Голливуда ("Веселые  ре-
бята", "Цирк").


     Когда-то Целков жил в Москве и очень бедствовал. Евтушен-
ко привел  к  нему Артура Миллера.  Миллеру понравились работы
Целкова. Миллер сказал:
     - Я хочу купить вот эту работу. Назовите цену.
     Целиков ехидно прищурился и выпалил  давно  заготовленную
тираду:
     - Когда вы шьете себе брюки,  то платите двадцать  рублей
за метр габардина. А это, между прочим, не габардин.
     Миллер вежливо сказал:
     - И я отдаю себе в этом полный отчет.
     Затем он повторил:
     - Так назовите же цену.
     - Триста! - выкрикнул Целиков.
     - Триста чего? Рублей?
     Евтушенко за спиной высокого гостя нервно и беззвучно ар-
тикулировал:
     "Долларов! Долларов!"
     - Рублей? - переспросил Миллер.
     - Да уж не копеек! - сердито ответил Целиков.
     Миллер расплатился и,  сдержанно попрощавшись, вышел. Ев-
тушенко обозвал Целикова кретином...
     С тех  пор Целиков действовал разумнее.  Он брал картину.
Измерял ее параметры.  Умножал ширину на высоту. Вычислял, та-
ким образом, площадь. И объявлял неизменно твердую цену:
     - Доллар за квадратный сантиметр!





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0798 сек.