Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Поляков - 100 дней до приказа

Скачать Юрий Поляков - 100 дней до приказа

        "4"

     ...Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:
     -- Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?
     И я чувствую, как рядом вздрагивает и напрягается Зуб.
     По шеренге пробегает  легкое  жужжание: каждый прокручивает  полученную
информацию  в  своем коротко  остриженном  и  покрытом пилоткой персональном
компьютере.
     Из  темноты появляется библиотечный  кот Кеша. Желтые  глаза  с узкими,
точно  прорези прицелов,  зрачками  смотрят на нас  сочувственно.  Очевидно,
поняв,  что  появился не  вовремя,  котофей трясет  лапкой,  делает уставной
разворот и покидает наш батарейный плац.
     -- Нехорошая примета! -- шепчет Шарипов.-- Ядрить тебя налево!
     Мы осознали серьезность ситуации и ждем продолжения.
     --  Хорошо,-- хрипло говорит майор  Осокин,  хотя всем ясно, что ничего
хорошего ни в  вопросе, ни  в ответном  молчании нет.-- Хорошо.  Сообщал  ли
кому-нибудь рядовой Един о своем намерении покинуть расположение части?
     Майор смотрит прямо на меня, а комбат Уваров  наклоняется к старшине  и
показывает  глазами  в сторону  Зуба.  Прапорщик  Высовень  очень характерно
артикулирует губами.
     Зуб   ежится,  делает  попытку  расстегнуть  воротник  гимнастерки,  но
спохватывается и снова встает по стойке "смирно".
     -- Ну  что, силовик-наставник, доэкспериментировался? -- очень  тихо  и
очень зло интересуется Чернецкий.
     -- Достукались, дятлы,-- соглашается Шарипов.
     -- Тихо! Потом будем разбираться,-- обрывает сержант Титаренко.
     Я чувствую плечом, как Зуба начинает колотить дрожь.
     --  Хорошо,--  снова  повторяет замполит и  дергает головой,--  значит,
никто ничего не знает. Пропал солдат -- и никто ничего не знает! Хорошо-о...
     В  это   время  к  отцам-командирам  подбегает  запыхавшийся  лейтенант
Косулич, наш  взводный. Он недавно из училища, краснеет, как девушка,  носит
очки в золотой оправе и вопреки суровой армейской действительности старается
выражаться  литературно.  Не  добежав  нескольких  шагов  до  замполита,  он
переходит  на  старательный  строевой  шаг,  набирает  в грудь  воздуха  для
доклада, но Осокин сердитым взмахом руки останавливает его и кивает на место
рядом с собой.
     -- Слушай мою команду,-- возвещает замполит, и эхо долго  плутает между
казармами,   складами,  ангарами.--  Первый  взвод  прочесывает  городок   и
автопарк. Особое внимание  обратить  на подвалы  и ремонтные ямы. Старший --
лейтенант Косулич...
     Косулич облизывает румяные губы и поправляет очки.
     --  Второй  взвод,--  откашлявшись,  продолжает   майор,--  прочесывает
полигон.  Особое  внимание обратить на  рощу! Старший -- прапорщик Высовень.
Общий  сбор  возле  блиндажа.  Докладывать   через  каждые  двадцать  минут.
Выполняйте!
     Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и растерянно  оглядывается  на
замполита. И тут я слышу слова:
     Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..

     * * *

     Нет,  дневальный  не уснул,  и  вчерашний, знаменательный  день начался
точно  так  же,  как  и  большинство  из  шестисот  восемнадцати  дней  моей
солдатской  службы.  Раздался топот, распахнулась  дверь, вбежал Цыпленок и,
набрав  полные  легкие  спертого казарменного  воздуха,  завопил:  "Батарея,
подъем!"  На  мгновение  все  замерли,  ожидая,  не  последует   ли   дальше
многообещающее слово "Тревога". Нет. Значит, наступил обыкновенный армейский
день.
     С  верхних  коек  с грохотом  ссыпались молодые. В  их  задачу  входит:
подмести и прибрать  помещение,  натереть  до блеска пол, заправить свои,  а
также "стариковские"  койки.  Хитренький Малик  побежал  к дверям и встал на
стреме, чтобы до прихода старшины ветераны батареи могли еще подремать.
     Эти пятнадцать--двадцать минут полусонного счастья -- наша генетическая
память о  тех  сладко-ленивых  домашних  выходных днях,  когда  ты  лежишь в
дурманящей  нерешительности   перед  необходимостью  совершить  выбор  между
запахом  яичницы с  ветчиной и женственным теплом  постели... Но об этом  ни
слова!
     Кроме -дозорного Малика, наш заслуженный покой охраняет еще и Цыпленок.
"На  тумбочке"   он   всегда  стоит   с  таким  видом,  точно  позирует  для
воениздатовского плаката "Враг не пройдет --  граница на замке!". А на самом
деле толку  от него никакого: каптерщик все  свои силы вложил в производство
потомства и ослабел  голосом. Мертвый чихнет  --  и  то громче,  как говорит
старшина  Высовень.  Кстати,  старшина  рассказывал, что  три года  назад  в
батарее был солдат-сибиряк, будивший криком чуть ли не  весь городок. Умение
кричать приходит не сразу:  учась этому искусству,  я в свое время  чуть  не
сорвал  голос, но зато теперь в  случае чего могу гаркнуть так, что у самого
уши закладывает. В армии, между прочим, все продумано,  и забота  о развитии
голосовых  связок  молодого  пополнения  --  тоже   не  блажь.  Допустим,  в
неуставное  время,  как  ветеран  батареи,  классный специалист  и  отличник
всевозможных подготовок, ты прилег отдохнуть на койку, слегка закемарил, а в
казарму нагрянул комбат. Только он на порог  -- тут будто из пушки: "Товарищ
старший  лейтенант..." Морщась от раскатов рапорта, он узнает, что  за время
дежурства ефрейтора Стремина в батарее ровным счетом ничего не случилось.  И
к   тому   моменту,   когда  старлей  пытливо  заглядывает   в  казарму,  ты
сосредоточенно   рассматриваешь,   сидя  на  уставном  табурете,  солдатское
евангелие  --  тетрадь для  политзанятий. А  на вопрос, почему занимаешься в
спальном помещении, задумчиво  отвечаешь, что-де зашел за тетрадкой, но  вот
зачитался последней его, товарища Уварова, политбеседой.
     Итак,  молодежь  драила   казарму,  дневальный  безмолвствовал,   и  я,
воспользовавшись самым приятным, на мой взгляд, "стариковским" правом, лежал
в теплой постели и сквозь полудрему следил за жизнью проснувшейся казармы.
     -- Е-елин! -- раздался недовольный голос. Это снова проснулся Зуб.
     -- Где Елин? -- не унимался ефрейтор.
     -- В бытовке хэбэ гладит,--  доложил Малик, посвященный в драматическую
историю зубовского обмундирования.
     -- Позови быстро!
     Преданно  взглянув на сурового  "старика"  печальными  черными глазами,
Малик  помчался  выполнять  приказ  и  вскоре воротился с  победой, неся  на
вытянутых руках чистенькое  "хэбэ", причем  возникло такое  ощущение,  будто
именно он, Малик, а не какой-нибудь Елин, всю ночь, не смыкая глаз, смахивая
трудовой  пот, стирал и гладил, радостно представляя себе,  как суровый,  но
справедливый  Зуб на "сто дней" вырядится во все  чистое.  Следом  приплелся
Елин, у  него  бледное веснушчатое  лицо, голубые  глаза,  обиженные губы  и
странное  имя --  Серафим. Кажется,  он единственный из пополнения никак  не
привыкнет к временной  утрате шевелюры и на коварный совет причесаться перед
поверкой неизменно начинает суетливо искать по карманам расческу. И  еще: по
моим наблюдениям, он болезненнее других  воспринимает  взаимоотношения между
молодыми  и "стариками",-- может  быть,  потому,  что  перед армией  работал
пионервожатым (лучше бы помалкивал!) и привык руководить.
     Зуб  невзлюбил Едина с  первого  взгляда, со  дня  прибытия пополнения,
когда   бывший  вожак   красно-галстучной   детворы  вошел  в   казарму,  не
постучавшись,  и  сказал: "Здравствуйте,  товарищи!"  Вообще я замечал, люди
резко делятся на две категории: одни не могут жить без любви, другие --  без
ненависти; и  те,  и другие мучаются, если не встречают человека, достойного
того,  чтобы вылить  на него все, накопившееся  в  душе. Зуб такого человека
нашел, и мои попытки заступиться за  Елина наталкиваются  на чугунный ответ:
"Ничего. Пусть жизнь узнает. Ему положено!"
     Слова "положено"  и "не  положено"  определяют  очень  многое.  Мне,  к
примеру, не положено  спать во втором ярусе, а  только  --  внизу. Зуб из-за
этого  меня  буквально загрыз:  я,  видите  ли,  вношу  путаницу  в  строгую
армейскую иерархию. Но мне наверху нравится больше. Во-первых, теплее зимой,
во-вторых, над тобой  чистый,  готовый  в  красках  изобразить  любую  мечту
потолок, а не скрипучая  продавленная сетка, в-третьих, с верхней полки, как
с  НП,  видна вся  казарма:  крутятся  в  тяжелом танце,  натирая  суконками
половицы, молодые, а рядовой Шарипов, лежа на койке, задумчиво поучает:
     --   Трите  так,  чтоб  гор-рэло!   Распротак  вас   всех!  Видно,  как
заискивающий  Малик  поднес  свежевыглаженное   "хэбэ"  скривившемуся  Зубу:
наверное, манжеты все-таки влажные. Видно, как, потупившись, орудует шваброй
нескладный   Елин.   У    него    внешность    классического   "сынка"    --
устало-беспомощное лицо,  опущенные плечи, огромный,  на три размера больше,
китель,  а  голенища  сапог  настолько широкие, что ноги похожи на пестики в
ступах.  Елин  почти  всегда  молчит,   но  несогласно  молчит,  со  скрытым
протестом, что ли... Это и бесит Зуба больше всего.
     -- Елин!  Сюда  иди!  --  скомандовал  Зуб.--  Сколько  дней до приказа
осталось?
     -- Сто.
     -- А до первой партии?
     -- Сто двадцать девять,-- без запинки ответил Елин.
     Позавчера  он замялся, и я с  трудом успокоил разбушевавшегося Зуба. Но
сегодня  ефрейтор  удовлетворен  ответом,  даже  на  лице  появилось   нечто
напоминающее улыбку, и все же отвязаться от него не так-то просто:
     -- Принеси иголку.
     Елин  достал  из-за отворота пилотки  иглу с  белой  ниткой,  а Зуб тем
временем вынул  из кармана маленький календарик с аэрофлотской блондинкой. У
любого  солдата имеются такие календарики, каждое утро протыкается очередное
число, и если поглядеть на свет, то по  количеству  светлых точек становится
ясно, сколько  дней  прошло,  а  значит  -- сколько  осталось  до  дома. Мой
календарик уже напоминает мелкую терку.
     Зуб, победоносно кряхтя, проткнул новый день и снова впился в Елина:
     -- Койку заправь. Две минуты. Время пошло! Заправить койку  по-военному
не так-то просто. Штука заключается в том, чтобы одеяло было натянуто ровно,
будто  доска.  Но  этого  мало, по  краям  одеяло  "отбивается", т.  е.  его
подвернутые  края  должны выглядеть,  как  торцевые  стороны широкой,  ровно
отпиленной доски.  "Отбивка" наводится при помощи табурета и ребра ладони. Я
и сам  намучился, пока осваивал технологию. Сначала  "отбивка"  казалась мне
жутким идиотизмом, и, сохранив это  убеждение в  целом по сей день, я все же
должен признаться: если войти в казарму, где в ряд выстроились заправленные,
с  параллельными  стрелками   койки,  а  подушки  взбиты   и  туго  обтянуты
наволочками,  да  при этом "гор-рыт"  натертый суконками пол  -- впечатление
внушительное...
     -- Разве  так заправляют, чудило! -- Зуб раздраженно перевернул неумело
убранную постель-- плод стараний Елина.-- Смотри и учись, сынок!
     Зуб  ловко  натянул  одеяло,  лихо  взбил  подушку,  молниеносно  навел
стрелки.
     --  Ровно  минута!  --  полюбовался он  своей действительно  мастерской
работой и снова  перевернул  постель.--  Заправишь  свою, а потом мою -- для
тренировки. Время пошло. Ну...
     -- Не буду,-- чуть слышно проговорил Елин.
     -- Что?!
     -- Я вообще не понимаю, зачем это нужно...
     --  Что?! Что ты  сказал?! А тебе и  не  нужно ничего  понимать, понял?
Положено так. По-ло-же-но! --  И Зуб, схватив страстотерпца  за борт кителя,
встряхнул с такой силой, что пуговицы градом застучали по полу.
     -- Я из тебя борзость-то вытрясу! Понял? Понял?!
     Но Елин только помотал головой.
     Во время инцидента работа в казарме остановилась: молодые с безысходным
сочувствием (лишь Малик с деланным осуждением) следили за подавлением бунта,
но,  разумеется,  никто  и  не  подумал  заступиться  за однопризывника,  не
положено.  А  ведь только  один  замерший  со  шваброй  в руках двухметровый
Аболтыньш,  занимавшийся  на  "гражданке"  греблей,  мог бы  хорошим  ударом
красного, в  цыпках и трещинах, кулака вбить  Зуба в пол по  уши;  и случись
Эвалду  защитить того же Едина от какого-нибудь чужака, он бы так и  сделал.
Но поднять руку на своего "старика" невозможно, хотя иной раз надо бы.
     "Старики"  реагировали  по-разному:  с  одной   стороны,  их  возмущала
непокорность "борзого  салаги", с другой -- раздражала  настырная жестокость
однопризывника.
     А Зуб крепко держал Едина  за борт изуродованного  кителя  и,  судя  по
выражению лица, прицеливался, куда бы определить завершающую затрещину.
     --  Зуб,  ну почему от тебя столько шума? --  вдруг раздался утомленный
голос Валеры Чернецкого.-- Заколебал ты своей силовой педагогикой!
     --  Ничего,  пусть  жизнь  узнает!  --  с   клинической   убежденностью
огрызнулся Зуб.
     Сколько рал я давал себе слово не вмешиваться в его игры,  но это  выше
моих сил.
     --  Отпусти  парня!  -- ласково попросил я  прерывистым от  наигранного
спокойствия голосом и спрыгнул со своего второго яруса.
     Зуб повернул в мою сторону удивленную поросячью физиономию:
     -- Не понял!
     --  Вырастешь,  Саша, поймешь! Отпусти его! По казарме прокатился ропот
удивления, который  в театре достигается тем, что все начинают  одновременно
произносить  одно  и то же  слово, например, "восемьдесят девять".  Но здесь
ропот  натуральный:  "старики", да  еще  из  одного расчета, ссорятся  из-за
"салаги". Невероятно!
     --  Дежурный,  на  выход!  --  вдруг раздался  вполне  приличный  вопль
дневального  Цыпленка, тут же истошно подхваченный  старательным  Маликом. В
казарме  произошла мгновенная  перегруппировка:  молодые  принялись  усердно
наяривать пол, остальные  катапультировались  из коек  и начали стремительно
одеваться. Един полез  под кровать собирать раскатившиеся  пуговицы. Никаких
следов! Офицеров случившееся не касается.
     В казарму между тем  разворачивался и входил  своевременно обнаруженный
старшина  Высовень.   Обведя  полуодетый  солдатский   коллектив  памятливым
взглядом, со словами "сгною на кухне" он выгнал личный состав шестой батареи
самоходных артиллерийских установок на зарядку. А замешкавшемуся заряжающему
из башни рядовому Купряшину втянул жесткой отеческой ладонью по мыслительной
части, туго обтянутой уставными сатиновыми трусами.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.8469 сек.