Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Поляков - 100 дней до приказа

Скачать Юрий Поляков - 100 дней до приказа

         "5"

     ...Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и,  растерянно оглядывается
на замполита. И тут я слышу слова:
     -- Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..
     Это скомандовал майор Осокин.
     Следом  за  офицерами  мы  возвращаемся  в  казарму.  За  окном  ребята
разбираются  повзводно  и  порасчетно, обсуждая,  кому где искать. Доносится
голос старшины Высовня:
     -- Ну что, чепэшники, допрыгались? Замордовали парня...
     Комбат Уваров, играя желваками, терзает свою фуражку.
     Майор Осокин медленно обводит Зуба взглядом и брезгливо спрашивает:
     --  Так что у  вас  произошло  с  рядовым  Единым?  Зуб сопит в  ответ.
Возможно, вопрос обращен  и ко  мне, но я  тоже помалкиваю.  А что говорить?
Виноват,  хотел  предотвратить, встал  грудью,  но  силенок  не хватило,  не
получилось...  А  что получилось?  Пропал солдат. Такое  бывает:  обиделся и
просто убежал куда глаза глядят, а если не убежал...
     --  Что  произошло? Я  вас  спрашиваю,  ефрейтор  Зубов?!  -- угрожающе
повторяет замполит.
     -- Мы  с  ним поссорились...-- вдруг как-то  по-детсадовски  взблеивает
Зуб.
     Комбат Уваров судорожно кривит рот и отворачивается.
     -- Поссорились...--  горько  передразнивает  майор.--  С  таким  бугаем
поссоришься! За что ты его избил?
     -- Нет... Я только...
     --  Хватит! -- обрывает Осокин.-- Слушай меня, Зубов,  внимательно: всю
округу  носом  вспашешь, а Елина мне  найдешь! Упаси  бог,  с ним что-нибудь
случится! Ты меня понял?
     --  П-понял!   --   часто   кивает   совершенно  раскисший   борец   за
"стариковские" права.
     -- Иди!
     Зуб  неуверенно   отдает  честь,   поворачивается,   чуть   не  потеряв
равновесие, а из казармы выскакивает совсем уж как-то боком.
     -- Эх, Купряшин, Купряшин,-- переключается замполит на  меня.--  А я-то
думал, ты друзей  в обиду не даешь... Куда мог пойти Елин? Земляки у него  в
других батареях есть?
     -- Кажется, нет...
     -- С Зубовым ты из-за него дрался?
     --  Из-за  него,--  соглашаюсь  я,  лишний  раз  убедившись,  что  сбор
информации у майора Осокина поставлен грамотно.
     --  Почему ко мне не  пришел? --  строго  спрашивает замполит, хотя сам
перестал бы меня уважать, прибеги я к нему с весточкой в зубах.
     -- Не успел,-- вздохнув, отвечаю я.
     -- Не  успел...  Теперь, если что,  всю  жизнь  будешь локти кусать! Не
успе-ел... Иди, догоняй своих...
     Выбегая  на  улицу,  я  слышу, как  комбат  Уваров  глухо обращается  к
замполиту:
     -- Товарищ майор, разрешите...
     Не разрешаю! -- зло обрывает Осокин.

     * * *

     На "гражданке" физкультура и  спорт -- твои личные трудности, а в армии
это  важная часть службы, большое,  общегосударственное дело.  Потому каждое
утро над городком повисает  топот сотен бегущих ног, во всех направлениях --
повзводно  --  ребята спешат  на зарядку.  Все  эти ручейки, словно огромный
темный водоворот, втягивает в себя полковой плац, по которому каждый день мы
делаем  несколько кругов.  Те,  кто посильнее,  бегут по  самому  краю,  где
брусчатка переходит в асфальт; слабые, облегчая себе жизнь, держатся ближе к
середине, и кажется, будто их поглощает водоворот.
     Утром,  получив  реактивное  ускорение  от   могучей  десницы  старшины
Высовня, я полетел на зарядку.
     Сделав   нужное  количество  кругов  по   плацу,  боковой  дорожкой  мы
направились в спортгородок, где под  командой неумолимого Зуба молодые стали
наращивать  мускулатуру и  качать  прессы, а "старики" разбрелись по любимым
снарядам.  Шарипов  с  гиканьем делал на перекладине "солнышко", здоровенный
Титаренко  жонглировал траками, Чернецкий изображал грациозные пируэты некой
восточной борьбы, а я, лениво  пробежав полосу  препятствий, остановил  свой
выбор на яме с песком, где меня и настигла задумчивость. А поразмышлять было
о  чем: конечно, я сделал ошибку, при  всех связавшись с  Зубом из-за Елина,
нужно было поговорить  потом,  с глазу на глаз. И вообще вся эта история мне
не нравилась еще и потому, что была продолжением моих личных неприятностей и
переживаний,  ознаменовавших первый  год  службы.  Помню,  когда собирался в
армию, больше  всего  боялся разных физических испытаний: думал,  вот забуду
открывать  рот  во  время  залпа и лишусь  слуха  или  не  выдержу  того  же
марш-броска.  Но бег  с полной  выкладкой меня  не убил,  рот открывать я не
забывал. Самым тяжелым оказалось совсем другое...
     Однажды ночью меня разбудил рядовой  Мазаев и распорядился принести ему
попить. Я сделал вид, что не понимаю, и  перевернулся на другой бок, но он с
сердитой настойчивостью растолкал  меня  снова и  спросил: "Ты  что,  сынок,
глухой?"  И я, воспитанный родителями и советской школой в духе самоуважения
и независимости,  крался  по  ночному  городку  в накинутой  прямо  на серое
солдатское  белье  шинели  затем,  чтобы принести двадцатилетнему  "старику"
компотика, который на кухне для него припасал повар-земляк. Попить я принес,
но поклялся в душе: в следующий раз умру, но унижаться не буду!
     "Следующий  раз"  случился  наутро.  Мазаев сидел  на койке  и,  щелкая
языком, рассматривал  коричневый подворотничок. Потом он  подозвал меня и, с
отвращением оторвав измызганную тряпку, приказал:
     "Подошьешь". И так же, как Елин  сегодня,  я  ответил: "Не буду". И так
же,  как  Елин сегодня,  подчинился, успокаивая свою  гордость тем, что  так
положено, не я первый, не я последний, нужно узнать жизнь, придет и мой час,
ну и так далее... А ночью с ужасом проснулся от мысли: если бы Лена увидела,
как я унизился, она сразу же разлюбила меня. Конечно, Лена ничего не увидела
и не узнала, но на прочности нашей любви это совершенно не отразилось.
     А  Мазаев  еще  не  раз и  не  два учил меня  жизни, и  особенно ему не
нравилось то, что я москвич. По-моему, он вообще представлял себе столицу  в
виде огромного, рассчитанного на восемь миллионов спецраспределителя!
     Все, случившееся некогда со  мной,  и все,  что переживал сегодня Елин,
имеет свое официальное название -- неуставные отношения. Несколько раз перед
строем нам зачитывали приказы  о том, как  кто-то отправился в дисбат именно
за  издевательство   над  молодыми  солдатами.  А   весной  нас   возили  на
показательный  трибунал.   Один  из  обвиняемых  --   здоровенный   парнюга,
покалечивший  призывника,  после приговора заорал  хриплым  басом  "мама"  и
зарыдал.
     После отбоя в казарме мы долго обсуждали увиденное.
     -- Пять лет! -- стонал Шарипов.-- Очертенеть можно!
     -- Закон  суров,  но  это закон,-- спокойно  заметил Валера  Чернецкий,
обрабатывая ногти надфилем.
     И тут с неожиданной яростью высказался Зуб:
     "Из-за какого-то салабона человек пропал!"
     --  Да   ведь  он   чуть  не  убил  молодого-то!  Балда...--   удивился
невозмутимый Титаренко.
     -- Распускать сынков не надо, тогда  и  бить  не придется! -- разошелся
Зуб.-- А если бить -- так по-умному...
     -- Как тебя Мазаев лупил? -- простодушно поинтересовался я.
     -- Хотя бы и так!  -- огрызнулся Зуб и вдруг заорал: -- Цыпленок,  свет
выключить! Быстро!
     И почтенный  отец семейства молниеносно  соскочил  со второго  яруса на
пол,  строевым  шагом подошел  к выключателю и согласно сложившемуся ритуалу
трогательно попросил:
     -- Товарищ выключатель, разрешите вас вырубить!
     Немного подождав, словно электроприбор мог ответить, Цыпленок осторожно
погасил свет.
     Мне  всегда хотелось узнать, что думают о "стариковстве" офицеры. И вот
как-то я сидел в штабе дивизиона и по распоряжению комбата чертил графики, а
рядом  что-то строчил в тетрадке прилежный лейтенант Косулич. Честно говоря,
сначала мы  посмеивались  над взводным:  командовал он  таким  тоном,  точно
извинялся за  причиняемые неудобства. Но  потом  оказалось, наш тихоня знает
технику  получше  комбата  --  такое  впечатление  сложилось  у  меня  после
тактических  занятий и нескольких суббот, проведенных  вместе с Косуличем  в
ангарах,  возле самоходок. А громкий  командный  голос  взводный обязательно
выработает: на то у него и погоны со звездами, а у нас байковые.
     -- Товарищ лейтенант, давно хотел спросить, да все как-то неудобно...--
профессионально робея, начал я.
     --  Я вас  внимательно слушаю!  -- отозвался  взводный, который  даже к
Цыпленку обращался на "вы".
     -- Как вы считаете, откуда пошло "стариковство"?
     --  Неуставные  отношения?..-- встревоженно переспросил Косулич.--  Вас
это интересует в связи с конкретной ситуацией или теоретически?
     -- Чисто научный интерес! -- успокоил я насторожившегося взводного.
     -- Вы знаете,--  посерьезнел он  и  поправил очеч-ки,-- я тоже часто об
этом  думаю. Говорят,  все  началось  после сокращения сроков службы  в 67-м
году. Давайте смоделируем:  вы служите три года, а  новые призывы  -- только
два!
     -- Жуть! -- возмутился я.
     -- Не надо драматизировать! -- возразил лейтенант.
     --  Конечно,  не будем! -- согласился я, потому что офицер,  изначально
заряженный на двадцать пять лет,  никогда не поймет, что значит для  солдата
прослужить лишний год!
     --  Но  обстоятельства  сложились   так,--  продолжал  взводный,--  что
"трехлетки" стали срывать зло на "двухлетках"... А дальше нечто вроде цепной
реакции...
     -- Я свое огреб, а теперь ты получи! -- подсказал я.
     -- Примерно...--  согласился  лейтенант.--  Но  я  думаю,  что тут дело
посложней. Начнем с того, что  разделение на возрастные касты  было  во  все
времена характерно для замкнутых коллективов,  каковыми  являются  не только
армейские  подразделения. Например, в пажеском корпусе тоже были "неуставные
отношения"...
     -- И ничего нельзя сделать?
     -- Почему  нельзя! Раньше куда хуже было, а теперь за  это взялись.  Но
понимаете,  Купряшин, тот  же  комбат ведь командует батареей, а  не  вашими
отношениями.  Вот  где сложность!  Нужно,  чтобы  воины  сами  прониклись...
Понимаете?! Поэтому  давайте-ка проведем комсомольское собрание с повесткой:
"Армейский комсомол -- воспитатель молодого пополнения".  Попросим замполита
выступить, корреспондента  из нашей многотиражки  позовем... Договорились? И
вы  выступите как  член бюро батареи. Значит, я в план включаю? -- И Косулич
полез в стол за красиво оформленной папкой...
     Собрание  мы,  разумеется,  провели,  а  в  "Отваге"  о  нем  поместили
заметочку под  названием  "Мужской  разговор". Дело было  так: мы  с  песней
подошли  к казарме,  по  команде старшины  Высовня  забежали в ленкомнату  и
расселись. Избрали в  президиум Осокина, Уварова, Косулича и поручили  вести
собрание недавно пришедшему из "учебки" младшему сержанту Хитруку, который и
на полигоне-то ни разу не был, а постоянно курсировал между штабом и клубом.
Зато ночевать он приходил  в  батарею,  поэтому отлично понимал,  что значит
высокий  титул "старика".  Хитрук  что-то  замямлил, опасливо  поглядывая  в
сторону ветеранов  батареи, устроившихся на "Камчатке",  но они с  нарочитым
одобрением захлопали, и младший сержант передал слово майору Осокину.
     Замполит хорошо говорил об отдельных фактах неуважительного отношения к
молодежи, о совсем уж единичных  случаях издевательства над призывниками. Он
подчеркнул,  что эти  негативные  явления, в принципе  несвойственные  нашей
армии,  серьезно  сказываются на  боевой и  политической подготовке  личного
состава, подрывают атмосферу товарищества в подразделениях -- поэтому с ними
нужно  бороться  всем  жаром  комсомольских сердец, активно  прибегая как  к
критике, так и к самокритике...
     Лейтенант Косулич ловил каждое слово замполита и даже что-то  записывал
в  блокнот, а  комбат  равнодушно  пересчитывал  награды  на  мундирах наших
"отцов"-маршалов, чьи портреты теснились на стене.
     Неожиданно  слово попросил Валера Чернецкий,  встал, раскланялся, точно
конферансье, и начал:
     -- Товарищ майор, если не ошибаюсь, везде у нас пишут о наставничестве.
Так?
     -- Так.
     -- Должен опытный воин наставлять призывников?
     -- Должен.
     --  А опыт закрепляется как? На практике. Значит, чем больше салабон...
простите... чем больше молодой воин сделает, тем быстрее  освоится, переймет
опыт. Правильно?
     -- Н-ну, правильно...-- насторожился Осокин.
     -- Ну,  а  раз правильно,  то это никакие  не  издевательства, а  самое
обыкновенное наставничество.  И  лучших  "стариков" наставников  нужно  даже
поощрять! Я вот, например, еще ни разу в отпуску не был. Правильно?
     В  ленкомнате  раздалось  одобрительное  хихиканье. Косулич  сокрушенно
покачал головой, младший  сержант Хитрук помертвел, а комбат  Уваров  нехотя
улыбнулся.
     --  Нет,  неправильно! -- дернув  головой, сердито ответил  замполит.--
Во-первых,  ты  забыл, как  год назад жаловался, что  у  тебя  старослужащие
деньги отбирают.  Было? Молчишь. Ну-ну... А,  во-вторых,  в Вооруженные Силы
вас,  товарищ  рядовой, призвали  не  педагогические  таланты  выказывать, а
Родину  защищать! Без армии нет Родины,  а без дисциплины нет армии! И ничто
так не разъедает дисциплину, как неуставные отношения!
     --  Товарищ  майор,  это  же   просто  красивая  традиция!   --   начал
оправдываться Валера.-- Так время быстрей идет, веселее...
     --  Нет, Чернецкий, это  не  забавная традиция, не  веселая игра... Это
ржавчина, разъедающая армию изнутри! Ведь  не дай бог что-то случится, в бой
вы  пойдете  все:  и  молодые,  и  "старики" сопливые...  На  войне, знаете,
наставник  тот,  кто уцелел. Кстати, там "стариками"  и  называются те,  кто
выжил.
     -- Товарищ майор,-- спросил я.-- А в Афганистане есть "стариковство"?
     --  Хороший  вопрос!  В   ограниченном  контингенте,--  медленно,  явно
подбирая слова, начал Осокин,-- служат такие же парни, как вы. И непорядков,
будем откровенны, там тоже  хватает. Но я  хочу рассказать вам один  случай.
По-моему, характерный... Я возвращался домой, в Союз. Мы сидели на аэродроме
и ждали  самолет. Рядом устроились  на чемоданах,  как сказал бы  Чернецкий,
"старики"...
     -- "Деды"!--подсказал Валера.--После приказа "дедами" становятся!
     -- Спасибо  за  консультацию!  --  кивнул  Осокин. ...Парни  сидели  на
чемоданах и весело рассуждали о том, кто как  проведет свой  первый день  на
"гражданке". Один срочно хотел бежать к  подружке, другой мечтал встретиться
со знакомыми  пацанами, третий  жаждал  врубить  стереосистему  и целый день
пролежать  на  диване.  А  мощный  сержант-сибиряк шумно  рассказывал, какие
замечательные пельмени  лепит его мать. Кроме того,  доподлинно  известно: к
возвращению сына она заморозила чуть ли не тысячу штук! И  он приглашал всех
махнуть  прямо  к  нему  --  на  пельмени...  Наконец  приземлился  самолет,
загруженный молодыми, еще не обстрелянными ребятами...
     --  Салагами,--  усмехнувшись,  поправился  замполит.--  Я  не   путаю,
Чернецкий? Нет? Слава богу...
     ...Самолет быстро заправился, принял, как говорится, на  борт тех,  кто
возвращался  в Союз, и  начал было выруливать на взлетную  полосу. Тут стало
известно,  что   душманы  громят  кишлак  неподалеку  от  аэродрома  (совсем
обнаглели!), и в бой решено бросить только-только сошедшую с трапа молодежь!
Сразу.  Интернациональный  долг!  И  тогда  "старики"  вышли из  самолета  и
сказали: "Не  надо! Не надо их... Они же еще  ничего не умеют  --  зря ребят
положите. А мы уж в последний раз тряхнем... стариной!"
     В этом месте Осокин дернул головой, подошел к окну и потрогал задвижку.
     ...Они улетели  на следующий день, но  не все.  И того парня,  которому
мать налепила тысячу пельменей, его тоже не было...
     --  Вот,  товарищи  комсомольцы,--  закончил  замполит,-- что  я  хотел
рассказать вам о наставничестве. Ясно?
     -- Ясно! -- кратко и безо всяких подтекстов отозвался Чернецкий.
     А сидевший со мной рядом Зуб тяжко  вздохнул и вытер пилоткой настоящие
слезы.
     --  И  еще,--  продолжал  Осокин.--  Если  что-нибудь  узнаю  про  ваши
"дембельские" художества, виновный в лучшем случае за ворота части выйдет 31
декабря, ровно в 23.59. Это я вам говорю как наставник.
     Кстати, угроза майора была вполне реальна. Общеизвестный рядовой Мазаев
долго  бродил в своей пушистой  шинели по городку и пропал в самом деле лишь
под Новый год.
     Выступая  в  заключение, младший  сержант Хитрук  пел о  том, что после
такого собрания по-старому жить невозможно, что, обновляясь со всем народом,
мы каленым железом выжжем скверну неуставных отношений  из наших  сплоченных
рядов, что в эпоху тотальной борьбы за мир особо важна бдительность и боевая
готовность...-- При этом  он  с извинением  поглядывал  на  "Камчатку",  где
сидели "старики".
     Сначала  я  тоже  хотел  выступить  на  собрании,  даже  несколько дней
обдумывал и мысленно произносил свою речь, суть которой, как я теперь понял,
сводилась в  основном  к призыву:  "Ребята, давайте  жить  дружно!" В общем,
детский лепет на лужайке! Но когда лейтенант Косулич показал глазами -- мол,
сейчас твоя очередь, я так замотал головой, что чуть не свернул себе шею.
     А может быть, зря я отказался. Мы, чтоб жить спокойно, часто двигаем на
трибуны трепачей, вроде Хитрука, а потом жалуемся, будто ничего не меняется,
но ведь ничего не делаем, ничего не меняем мы сами! И сидим в яме с песком и
размышляем, почему жизнь устроена так, а не иначе?

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1039 сек.