Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Поляков - 100 дней до приказа

Скачать Юрий Поляков - 100 дней до приказа

         "6"

     ...Выбегая на улицу,  я  слышу,  как комбат  Уваров глухо обращается  к
замполиту:
     -- Товарищ майор, разрешите...
     -- Не разрешаю!  -- обрывает  Осокин. Дрожа  от возбуждения,  я мчусь в
сторону автопарка и  вскоре  обгоняю Зуба. Он курит на ходу, и  ночной ветер
высекает  искры из  его сигареты. Заметив  меня. Зуб  хочет заговорить, даже
поворачивается в  мою сторону, но тут, конечно, вспоминает приговор  ночного
суда.  Не  положено: я  ведь  теперь снова "салага"!  Но  блюстителю суровых
"стариковских" законов  страшно наедине с мыслями об исчезнувшем Елине, и он
прибавляет шагу ровно настолько,  чтоб не отстать от меня и  одновременно не
идти   рядом  с  презренным  парией,   между  прочим,   поощренным   недавно
благодарственным письмом на родину.
     --  Эй,  подождите!  -- Из чердачного  окна  выныривает чья-то  голова,
раздается  грохот на  лестнице, и перед  нами возникает Цыпленок.  Он тут же
сообщает, что  почти все чердаки и подвалы проверены и что  в городке ловить
больше нечего, а искать  нужно в  автопарке,  где  недавно  под "самоходкой"
спрятался  и  уснул  парень  из батареи управления,  обидевшийся  на  своего
старшину.  Может  быть,  Елин  выплакался  и  тоже  дрыхнет  где-нибудь  под
ракитовым  кустом, не зная, какая каша  заварилась  из-за него?  С  молодыми
такое бывает.
     По пути задыхающимся голосом осведомленный папа  Цыпа рассказывает нам,
что,  собственно,  произошло.  Оказывается, лейтенант  Косулич,  выполнявший
вчера обязанности  вождя и  учителя  кухонного наряда, заметил, что  рядовой
Елин не работает, но сидит в углу, уткнувшись лицом в колени. На вопрос "кто
обидел?"  Серафим  ответил  "никто".  "Заболел,  что  ли?"  --  встревожился
добросердечный взводный. "Да, живот схватывает..." И тогда  Косулич отправил
Едина  в  санчасть,  гуманно  рассудив:  если  заболел  --  вылечат,  а если
притворяется, то начальник медслужбы капитан Тонаев быстро мозги вправит...
     Цыпленок раздувает ноздри, изображая свирепого начмеда,  и возобновляет
рассказ.  Елин  предупредил  ребят,  что только  примет  лекарство  и  сразу
вернется. В ответ ему  горячо порекомендовали в качестве надежного лечебного
средства двухведерную клизму. Елин  печально улыбнулся, ушел и до сих пор не
возвращался.
     Лейтенант Косулич  спохватился  к ужину, но  капитан  Тонаев недоуменно
пожал плечами: "Не видел такого! Может быть, фельдшер принял?.." Направляясь
домой, начмед решил проверить  неприкосновенность запасов целебного спирта в
своей  праздничной  санчасти, а  также спросить  о рядовом Елине  из  шестой
батареи.  Оказалось,  днем приковылял  какой-то  молодой  из  хозяйственного
взвода: накануне он неудачно  намотал портянки  и буквально  стесал пятки во
время кросса. Из шестой батареи никто не приходил.
     Капитан Тонаев удивился, заглянув на склад медикаментов,  дал дежурному
фельдшеру по шее и три  наряда  вне очереди и позвонил Косуличу, тот, в свою
очередь, не на шутку перепугался и бросился в раздевалку проверять, на месте
ли  обмундирование   Елина:   кухонный  наряд  переодевается  в   старенькие
засаленные "хэбэ".
     --  Обыскали карманы  и,  представляете,--  Цыпленок  чуть  не  хлопает
крыльями,-- нашли письмо! Про несчастную любовь!..
     Значит, письмо нашли?! -- вскидывается Зуб.-- А дальше?

     * * *

     Вернувшись с  зарядки, я отправился в бытовку  бриться и обнаружил  там
Елина, с  обреченным видом  он пришивал выдранные пуговицы.  Лучшей ситуации
для разговора не придумаешь.
     -- Послушай, Фима,-- начал я задушевным голосом и увидел, как вздрогнул
Елин, давно не слышавший своего имени.-- Ты  особенно не расстраивайся. Зуб,
конечно,  заводной  парень,  но  его  в свое  время  тоже  гоняли,  особенно
Мазаев...-- Говорил я совершенную чепуху, но остановиться не мог.-- Скоро мы
уволимся,  полгода "скворцом" побудешь, а там  уже  и  "дембельский"  альбом
готовить надо. Главное, не бери в голову! Дома-то все в порядке?
     По тому, как Елин  глубоко вздохнул  и промолчал, я  понял, что дома-то
как раз не все в порядке. Вычислить ситуацию было несложно: мама с папой  не
разлюбят  и письмо написать  не забудут. Если б кто-то серьезно заболел или,
не  дай бог,  помер  --  Елина  по телеграмме отправили  бы в  краткосрочный
отпуск. А он здесь, сидит и орудует иголкой. Остается заурядная, но чреватая
тяжелыми   осложнениями  "салажья"  болезнь   --   разочарование  в  женской
преданности.  Ну что же, я  сам  прошел  через такое  и поэтому хирургически
точным вопросом коснулся раны:
     -- Последнее письмо от нее давно получил?
     -- Месяц назад.
     -- Подожди, тебе же вчера письмо было!
     -- Это не от нее.
     -- Значит, теперь от нее жди!
     -- От нее больше не будет.
     Елин  наклонился  перекусить  нитку,  и  на  кителе  расплылось  мокрое
пятнышко.
     -- Почему больше не будет? -- спросил я, словно не понимая.
     И тогда он  достал залохматившийся по краям конверт. Я прочитал письмо.
Это была обыкновеннейшая армейская история, Елинская подружка  сама написать
не  решилась, а попросила их  общего друга,  на которого  наш балбес, уходя,
оставил свою  зазнобу. После сбивчивых предисловий -- "сердцу не прикажешь",
"правда  между  товарищами  прежде всего" --  тот  хмырь сообщал, что "давно
любит  Люсю" и  что неделю назад они  подали  заявку. Вот  ведь  какой  гад!
Нравится  -- женись, но зачем плевать  в душу  парня, который, между прочим,
охраняет твой блудливый покой. Мне рассказывали один случай, девчонка писала
до последнего дня: люблю, жду, приезжай! Он приехал -- здрасьте! У нее давно
муж и ребенок ползает.  Парень, конечно, мужу в торец, ей, я думаю, тоже.  И
успокоился. А она ему логично  объяснила: "Тебе и так было тяжело, не хотела
расстраивать..." Может, случай этот -- вранье, но уж коли  обманывать -- как
та девчонка. Елину я сказал другое:
     --  Во-первых, Серафим, рубить лучше  сразу -- значит, не любила. А то,
бывает,  путается  со  всем  микрорайоном и ждет. Знаешь,  у  девчонок такая
теория  появилась: главное  --  верность  духовная.  Во-вторых,  зема, давай
философски.  Девчонок тоже  в чем-то  понять можно.  Вот  мне  одноклассница
написала (написала она не мне, а Чернецкому, но в данном случае это значения
не имело). Ждала парня два года, а он вернулся и смотреть не хочет: у  него,
видите ли, за  время  службы вкус изменился.  А ей куда  два  года домашнего
ареста девать? Можно ее понять?
     -- Можно... Правильно ребята еще в карантине говорили: хочешь спокойной
службы -- сразу забудь. Я же чувствовал,  что-то у них не так! И на проводах
тоже. Обидно только!
     --  А мне, думаешь, не обидно было? -- сказал  я и осекся. Елин смотрел
на  меня, ожидая продолжения. Ну уж нет! -- В общем,  так,--  подытожил я.--
Выбрось  все из головы  --  этого  добра у тебя еще навалом будет! А  теперь
давай  договоримся насчет Зуба. Я, конечно, с ним потолкую, но и ты старайся
не связываться. Сам понимаешь, "этот мир придуман не нами..."
     -- А, по-моему, мы сами это свинство придумали и сами мучаемся,-- вдруг
выдал бывший пионерский вожак.-- Но я не буду терпеть!
     -- Ну, и что ты сделаешь?
     -- Я? Знаю! Вот увидишь! Я... Я...
     --  Ладно  тебе!  "Я,  я"! Лучше  скажи, тебя  не в  честь шестикрылого
Серафима назвали?
     --  Н-нет! --  удивился  Елин и улыбнулся, обнажив два  заячьих зуба.--
Просто у моего дедушки...
     Но сколько крыльев  было  у  елинского  деда, я так  и не  узнал: дверь
распахнулась, и в бытовку вошли майор Осокин и комбат Уваров. Мы вскочили.
     --  Вольно.  Занимайтесь  своим  делом,-- разрешил замполит  и, оглядев
бытовку, сказал: -- М-да...
     Хотя сегодня воскресенье, меня нисколько не удивило появление комбата и
замполита: в дни солдатских праздников,  таких,  как "сто дней", офицеры  не
знают покоя.
     Осокин  колупнул пальцем  штукатурку,  попробовал  ногой  расходившуюся
половицу, еще раз оглядел комнату и остановил глаза на Елине.
     -- Майский? -- спросил он комбата.
     -- Так точно,-- подтвердил Уваров.
     -- Ну, как служба? Привыкаешь? -- осведомился майор.
     --  Привыкаю,-- промямлил Елин и, почувствовав, что ответ прозвучал  не
по-военному, добавил: --Так точно!
     Вообще  "так точно" и "отставить" удивительно  въедливы.  Я,  например,
замечал, как старшина Вы-совень, начав что-то делать неверно и  заметив это,
сам себе командует вполголоса: "Отставить!"
     --  Дай-ка сюда! -- неожиданно  потребовал замполит,  протянув  руку  к
кителю.-- Кто же это тебе все пуговицы с мясом выдрал?
     Наступила тишина, только глухой топот доносился со второго этажа.
     --  Я  вас  спрашиваю, товарищ  рядовой! Елин стоял,  опустив голову, и
крутил в пальцах непришитые пуговицы.
     -- Купряшин, что здесь произошло?
     Я понимал, что  нужно оперативно соврать: ну, зацепился и так далее. Но
выгораживать  Зуба  мне не  хотелось, ей-богу,  стоило  бы поглядеть, как он
будет извиваться перед замполитом, потому что ефрейтор такой храбрый  только
с молодыми и то не со всеми: здорового Аболтыныпа он, например, старается не
"напрягать". Подумав так, я открыл рот и ответил:
     -- Не знаю, товарищ майор.
     --  Кто  командир  расчета? --  Осокин дернул головой  и  повернулся  к
комбату.
     -- Сержант Титаренко.
     -- Это там, где Зубов? -- что-то припоминая, спросил замполит.
     -- Так  точно, товарищ  майор. Я разберусь и вам  доложу!  -- торопливо
заверил комбат и, выходя из бытовки вслед за побагровевшим Осокиным, резанул
нас бешеным взглядом.
     -- Все -- хоккей! Да  садись ты! -- успокоил я разволновавшегося Елина,
и  тот вернулся к  своим реставрационным работам.  Но мне-то было ясно,  что
дело приняло  скверный  оборот! Комбат  не первый год на этой работе и, зная
Зуба, как облупленного, конечно, догадался, кто тряхнул Елина. Сама  по себе
случившаяся история не  стоила выеденного яйца,  когда бы  не  замполит.  Уж
он-то разберется, кто  обрывает молодым пуговицы  и почему командир  батареи
допускает подобные безобразия во вверенном ему подразделении.  Поэтому можно
представить, из каких  слов сейчас состоит внутренний  монолог  Уварова. И я
тоже,  чурка  неотесанная:  "Не  знаю, товарищ майор".  А что сделаешь? Есть
заповедь -- не заклади! То есть -- не  заложи! Вот  черт,  такой день  и так
паршиво начался!
     -- Батарея, выходи строиться! -- натужно проорал Цыпленок.
     Обычно  первыми  выскакивали  из  дверей  "салаги",  потом  с  солидной
неспешностью   выходили  "лимоны",  наконец,  выплывали  уставшие  от  жизни
"старики".   Они   неторопливо  занимали  промежутки   в   строю,  заботливо
припасенные молодыми. В этот момент  обычно возникал жизнерадостный старшина
Высовень, и начиналось:
     -- Аболтыньш! Молчание.
     -- Аболтыньш!
     -- Я!
     -- Головка от крупнокалиберного снаряда. Не спи -- замерзнешь!
     Но  построения  по  всем  правилам  не получилось,  потому  что  вместо
прапорщика,  влюбленного  в  меткое  народное  слово, перед  шеренгой  стоял
разозленный комбат  Уваров,  и  встречал он явление  личного состава  народу
таким взглядом,  что даже самые лихие "старики", вроде Шарипова, менялись  в
лице,  торопливо застегивали воротники  и перемещали ременную пряжку с  того
места,  где  обычно расположены  фиговые  листочки,  на  плотную дембельскую
талию.
     -- Вот черт, сам поведет,-- тоскливо сказал мне Чернецкий.-- И чего ему
дома не сидится, с женой, что ли, поругался?
     Заслышав про комбатову жену, Шарипов лукаво толкнул меня локтем.
     -- Нет, боится,-- ответил вместо меня Зуб.-- Помнишь, в день приказа он
вообще в казарме ночевал?
     --  Мать честная! И  так двадцать  пять  лет  жить! -- покачал  головой
Камал.
     --   Отставить  разговоры!  Батарея,  равняйсь.  Смирно!  --  Титаренко
строевым шагом подошел к комбату, лихо повернулся и, отдав честь, отчеканил:
--  Товарищ   старший  лейтенант!   Шестая  батарея  построена.  Заместитель
командира взвода сержант Титаренко.
     -- Здравствуйте, товарищи артиллеристы! -- недружелюбно поприветствовал
нас комбат.
     --  Ва-ва-ва-ва-ват!  -- проревела батарея,  что в  переводе  означает:
здравия желаем, товарищ старший лейтенант.
     Затем  Уваров принял из рук Титаренко  красную папку со списком личного
состава и провел перекличку, в ответ на каждое "Я!" вперяя испытующий взгляд
и  чувствуя  себя  в  эту  минуту,  наверное, обалденным психологом.  Потом,
перестроившись в колонну по четыре, мы  отправились  в  столовую,  но  путь,
обычно занимавший пять минут, на этот раз длился полчаса.
     --  Батарея! --  скомандовал комбат.  И тотчас на  брусчатку обрушились
слабенькие  ножки  молодых  -- словно  горох  по полу запрыгал.-- Отставить!
Кругом!
     И   мы   вернулись  к  родной  казарме,  остановились  и  застыли,  как
декабристы, ожидавшие помощи со стороны несознательных народных масс.
     Я переминался с ноги на ногу и думал о том, что комбат, хотя и неплохой
мужик,  но с  самодуринкой:  то  ему  на  все  наплевать, то хочет враз  все
переделать.  Лично  мне  симпатичнее  лейтенант Косулич  или даже  прапорщик
Высовень,  они  тоже  иной  раз  любят  дисциплиной   подзаняться,  погонять
туда-сюда, но  делают это без упоения,  а,  так  сказать, подчиняясь суровым
обстоятельствам.  И хотя взводный  при  этом утомительно  вежлив, а старшина
обзывает нас  "плевками природы" и  "окурками  жизни", зла  на них  никто не
держит.
     --  Батарея!--скомандовал старлей, решив, что мы  все осознали, и строй
снова двинулся к столовой.
     На   подмогу  немощным  "салагам"   и   "скворцам"   пришли   "лимоны",
сообразившие,  что  положение  нужно  спасать, хотя в принципе свое  они уже
оттопали. Но горох остался горохом, правда, несколько увеличился в размерах.
     -- Отставить! Кругом!
     И опять мы неподвижно стояли возле казармы.
     -- Хреновые дела,-- шепнул Зуб,  до сего момента не  замечавший меня.--
Комбата кто-то разозлил.
     Хотел я было  объяснить однопризывнику, что этот "кто-то" -- он сам, но
решил не опережать события.
     Наконец, с  третьей  попытки, когда,  забыв свою  гордость  и  вспомнив
далекую  молодость, приударили ножкой  и  "старики",  дело пошло  на  лад. В
казармах задребезжали  стекла, казалось,  еще один  удар -- и вся батарея во
главе с комбатом провалится сквозь гудевшую брусчатку.
     -- Запевай!
     С песней повторилось  то же самое,  что и со строевым шагом. Но в более
сжатые сроки.  И когда  каждый топал и пел из последних сил, а батарея стала
похожа  на  громыхающий  колесами и  подающий  непрерывный  гудок локомотив,
комбат решил, что жратву мы заработали, и повел нас на завтрак.
     По  команде мы  забежали  в столовую  и, как обычно, расселись за пятью
длинными столами --  у окошка "старики", а дальше, к проходу, в соответствии
со  сроками  службы,-- остальные. В огромном зале висел милый сердцу каждого
солдата  густой звон мисок и ложек, а на стене красовался знаменитый лозунг,
выполненный клубным деятелем младшим сержантом Хитруком:

         "ХЛЕБА К ОБЕДУ В МЕРУ ЛОЖИ,"
         "ХЛЕБ -- ЭТО ЦЕННОСТЬ,"
         "ИМ ДОРОЖИ!"

     Питание личного  состава  батареи  строилось обычно следующим  образом:
первыми хлеб,  кашу, мясо и  прочее "ложили" "старики". Но  поскольку  у них
перед "дембелем" аппетит почему-то  пропадает,  то молодым,  которым  всегда
хочется  рубать  со  страшной  силой,  еды  хватает,  разве  что  чай бывает
неприторным. Но никто и не говорит, что служба -- сахар!
     Главный  ритуал  "ста дней"  в  том-то и  заключается, что сегодня  все
происходит наоборот: первыми еду берут самые  молодые,  а мы --  под  конец.
Естественно,  они смущаются  и стремятся, косясь на ветеранов батареи, взять
кусочки  поплоше,  но   картина  все  равно  впечатляет!  Затем   начинается
кульминация:  "старики" отдают  молодым  свое  масло. Все это,  по  замыслу,
должно символизировать  преемственность армейских  поколений.  Но когда свою
желтую  шайбочку я положил  на хлеб Елину,  тот  посмотрел  на  меня  такими
глазами,   что   весь   ритуал,  казавшийся   мне  очень  остроумным,  вдруг
представился полным идиотизмом.
     Я  рубал  солдатскую  кашу  "шрапнель" и думал о  том странном влиянии,
какое оказывает на меня нескладеха Елин. С ним я снова переживаю свои первые
армейские месяцы, когда думаешь, будто шинель, китель, сапоги и т.  д.-- это
уже навсегда, будто  домой не вернешься  ни за что; когда все вокруг пугающе
незнакомо, когда находишься  в страшном напряжении, словно зверь, попавший в
чужой лес; когда можно закричать оттого, что  из дому снова нет писем, когда
от  жестокой шутки  немногословного  "старика"  душа уходит в  пятки,  когда
понимаешь,  что  жить  в солдатском обществе можно  только по его  законам и
нельзя  купить  билет  да уехать  отсюда,  как сделал бы  на "гражданке", не
сойдясь  характером с тем же самым Зубом.  Армия -- это не военно-спортивный
лагерь старшеклассников с  итоговой раздачей  грамот  за меткую стрельбу  из
рогаток. Армия  -- это долг. У них --  повинность, у нас  -- обязанность, но
везде--долг! Значит, нужно смирить душу и вжиться.  Сила характера не в том,
чтобы ломать  других,  как считает  Уваров, а в том,  чтобы  сломать себя!..
Стоп. А нужно ли  ломать, нужно ли привыкать к тому, к  чему приучил себя я?
Может  быть,  прав  смешно  уплетающий  "шрапнель"  Елин:  сначала  мы  сами
придумываем свинство, а  потом от него же мучаемся... Зачем все эти жестокие
игры в "стариков" и "салаг"?! Армии они не нужны,  даже вредны,  если верить
замполиту; я без своих  дембельских привилегий обойдусь. Остается -- Зуб, но
и он как-нибудь перетопчется. Следовательно...
     -- Встать! Выходи строиться,-- скомандовал комбат.
     Я  плеснул  в  рот  остатки  чая  и направился  к выходу. К  сожалению,
дисциплина порой несовместима с логическим мышлением.
     -- Направо! Шагом  арш! -- продолжил свою воспитательную работу старший
лейтенант.
     Я  шагал и пел  о  том, что "всегда стою  на  страже", а сам думал, как
после  обеда, воспользовавшись законным личным временем, пойду в библиотеку,
буду  говорить с  Таней.  Удивительно,  но  с  самого  утра, вообразив  себя
Главпуром  и решая  актуальные  проблемы  политико-воспитательной  работы  в
Вооруженных  Силах, я  почти  не вспоминал  о Тане. Да, все-таки  солдат  не
должен много  думать,  иначе,  как  я сейчас,  он  теряет  ногу  и  семенит,
подпрыгивая, чтобы снова совпасть с родным коллективом.
     --  Батар-рея!  -- рявкнул наш трехзвездный  Макаренко,  и сытый личный
состав  с такой  силой шарахнул  о брусчатку, что видавшие  виды гарнизонные
вороны взвились в воздух и обложили нас пронзительным птичьим криком.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0422 сек.