Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Поляков - 100 дней до приказа

Скачать Юрий Поляков - 100 дней до приказа

        "8"

     --  Я тебя, сыняра. спросил,  что  было после  письма? -- задыхаясь  от
злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб.-- Ты оглох, что ли?
     Но я и сам могу рассказать Зубу, что случилось потом, после письма...
     Лейтенант Косулич выяснил, что  в казарму Елин не возвращался, и тут же
позвонил домой  комбату.  Узнав  о случившемся, Уваров оцепенел: ведь  он-то
знал  всю предысторию в деталях. И вот -- пожалуйста, как говорится,  той же
ночью... Комбат,  поколебавшись, разбудил Осокина и доложил  все, как  есть.
Майор приказал поднять батарею по  тревоге -- и цепь  замкнулась:  в казарму
вбежал дневальный  и крикнул:  "Батарея, подъем!--а  потом,  после секундной
паузы, добавил: -- Тревога!"
     Тревога... Нет, не тревога на душе, а  ужас  перед тем, что  могло  уже
случиться...
     Вполоборота  к нам, тараторя о глупом Елине, ста днях, беременной жене,
вприпрыжку несется  Цыпленок.  Рядом,  тяжело  сопя,  воткнувшись взглядом в
землю,  громыхает  Зуб.  И  мне  совершенно ясно: если с  Елиным  что-нибудь
случится, я схвачу  Зуба  за глотку и буду душить до тех пор, пока не заткну
это проклятое сопение!
     На  полном  ходу  мы  влетаем  в  автопарк.  Часовой  вместо  уставного
"стой-кто-идет" приветливо  кивает:  мол,  поищите и здесь,  коли вам делать
нечего.
     В темноте  автопарк  похож  на  фантастический зоосад,  где в  огромных
вольерах  дремлют  гигантские  стальные  единороги.   Когда   много  времени
проводишь возле самоходки, совершенно забываешь о ее  назначении -- машина и
машина.    Только   иногда,   зацепившись   взглядом    за    отполированный
пятидесятикилограммовый  снаряд,  вдруг  понимаешь: да  ведь это же  смерть,
которую ты  будешь  отмерять в случае чего  собственными  руками,  составляя
заряд. И ведь тоже на первый взгляд все безобидно: набитый порохом стержень,
а  на  него  нужно  надеть,  в  зависимости  от  дальности  цели,  несколько
начиненных взрывчатой смесью "бубликов". Вот и все. Потом прозвучит команда,
и одна  за другой,  словно  рассчитываясь по порядку,  самоходки с  грохотом
тяжело припадут к земле  и  окутаются клубами дыма. В небе раздастся шелест,
именно шелест  снарядов,  и  где-то,  километрах  в пяти отсюда,  взлетят на
воздух позиции "воображаемого противника".
     На крыле  нашей самоходки, скрестив  по-турецки ноги,  сидит Шарипов  и
привычно,  словно  перебирая четки, полирует  суконочкой дембельскую пряжку.
Перед Камалом вытянувшись стоит преданный Малик.
     -- Все ангары проверил? -- спрашивает Шарипов.
     -- Все! -- со вздохом отвечает Малик.
     -- Под брезент заглядывал?
     -- Конечно!
     Шарипов сокрушенно цокает, задумчиво оглядывается и тут замечает нас.
     -- Елина здесь нет! -- сообщает он.-- Совсем пропал!
     -- Я  же  говорил, нужно искать на полигоне! --  радостно  подхватывает
Цыпленок.
     Не знаю,  не  знаю...-- качает  головой  Шарипов.-- Не к добру ты. Зуб,
вчера с альбомом бегал! Чтоб мне провалиться...

     * * *
     Зуба я нашел на волейбольной  площадке, он был в своем репертуаре: орал
на  молодого за  то, что тот неправильно подает мяч,  и обещал открутить ему
голову. На меня  ефрейтор сначала вообще  не обратил  внимания  -- обиделся,
видите ли! Я показал ему издали свой  альбом  и  спокойно  наблюдал, как  на
сердитом зубовском лице борются два чувства: презрение к нарушителю традиций
и желание оформить дембельский альбом по высшему классу.
     Спустя несколько  минут мы уже  сидели  в солдатской  чайной  и в  знак
нашего примирения распивали бутылочку молока, закусывая песочными пирожными.
В  армии кормят сытно, но однообразно. Это естественно: попробуй  угодить на
все вкусы тысячной ораве, поэтому солдат постоянно испытывает желание съесть
"что-нибудь  вкусненькое".  Я,  например,  выяснил,  что  жить  не могу  без
творога, который  не  особенно и любил на "гражданке". А теперь  мне даже по
ночам снится вкус творога.
     Я  терпеливо  слушал занудливые  разглагольствования Зуба.  Сначала  он
жаловался, что во времена  его далекой  армейской  молодости "сынкам" вообще
запрещалось  ходить  в  чайную,  а теперь  --  о время, о  нравы!  --  любой
"салабон" может  спокойно вломиться и кайфовать, сколько  влезет. Поэтому  и
очередь  к прилавку появилась,  а  ведь  раньше не  было!  Потом  ефрейтор с
туманной   угрюмостью  стал  распространяться   об   одном  нарывающемся  на
неприятности   "старике",    которому   сопливые   "салаги"    дороже,   чем
однопризывники. Наконец, он дошел до Елина...
     -- Слушай, Санек,-- дипломатично приступил я  к делу.-- Не трогал бы ты
парня. Ему и так тошно.
     -- Ничего с ним не сделается, пусть жизнь узнает!..  Еще огрызается! Да
я "старику" в глаза боялся смотреть. Он меня еще узнает. Пионер-герой!
     -- Санек,-- зашел я с другого  бока,--  ну,  помордовали тебя на первом
году, лучше ты, что ли, от этого стал?
     -- Жизнь узнал! -- стукнул он себя в грудь.  Я задумался: с такими, как
Зуб, нужно быть терпеливым, словно санитар из дурдома. Вот вообразил он себя
выдающимся учителем  жизни, и хоть  ты  застрелись. Оставалось последнее  --
бить  на жалость, и  я мысленно попросил  у  Елина  прощения  за разглашение
секретов его личной жизни.
     --  Санек, ты же видишь, с  ним что-то происходит,  а после  вчерашнего
письма он вообще ничего не соображает.
     -- Из-за крысы, что ли?
     -- Точно. А  ты  психолог! Понимаешь,  старый,  девчонка его бросила --
замуж  выходит... Елин-то,  балбес,  доверил другу приглядывать. Ну,  и  сам
знаешь, как бывает.
     --  Знаю!  -- презрительно  бросил Зуб и  с  сочувствием добавил: -- На
первом году из-за такого и глупостей наделать можно. Да-а...
     Итак, мой расчет оказался правильным,  я ведь знал, что  где-то в Пензе
почти  два  года  Зуба  ждала  девушка,  его  однокурсница,  писала  письма,
наверное,  любила по-настоящему.  И теперь, проведав о горе Елина,  ефрейтор
почувствовал к нему сострадание, конечно, не без тени самодовольства.
     --  Ладно,--  подытожил  Зуб, допивая молоко,-- я  об  этом  не знал. В
принципе  он  парень неплохой,  по  специальности  опять-таки  старается.  Я
вообще-то доволен, что он у нас теперь заряжающий. Нет, какие все-таки крысы
бывают, а? Ладно,  больше трогать не стану.  Но и  его предупреди. А то: "Не
буду!"  Я  ему -- не буду! И ты тоже заступник нашелся. Я тебе, Лешка, прямо
хочу сказать: кончай с этим. А то знаешь...
     Зуб из того типа людей, которых  в народе называют  "псих-самовзвод", и
если бы в ту минуту я не.  заверил  его  в  полной преданности,  разговор бы
пропал даром.
     В том, что печать -- огромная сила, я  убедился на примере своего друга
Жорика  Плешанова,   угодившего  с  распределительного   пункта  прямиком  в
типографию солдатской газеты  "Отвага". Сначала он  страшно возмущался: мол,
его, "уникального  специалиста",  сделали  простым наборщиком!  Но поскольку
редактор --  должность  офицерская, а Жорик  начал свою армейскую карьеру со
звания  рядового,  пришлось  ему смириться. Очень  скоро  мой друг энергично
включился   в   газетную  жизнь,  отличительная  черта   которой  --  тайное
противоборство сотрудников  редакции и  работников  типографии,  ведь каждые
считают,  что газету делают  именно  они! Поэтому,  всякий раз усаживаясь за
рычагастый линотип,  Жорик  скраивал такую физиономию,  будто хотел сказать:
"Ну,  и что вы сегодня  нацарапали, писатели?" Первое время, набирая тексты,
он  даже  пытался редактировать  заметки,  но  это продолжалось до  взбучки,
устроенной редактором капитаном Деревлевым.
     О капитане стоит сказать особо. Когда  бы я ни заглянул в редакцию, он,
как-то  странно  вжав  голову в  плечи,  расхаживал  по  комнате, курил одну
папиросу  за другой, стряхивал пепел по углам и  комментировал международную
обстановку.  Сотрудники  внимательно  кивали головами, даже задавали наивные
вопросы,  но я уверен  -- ни одно  капитаново слово  не застревало  у них  в
голове.  Увидев меня, редактор  говаривал: "А-а, Купряшин! Привет  военкору.
Стой  и  слушай".  Я  стоял  и  слушал  о  безнадежной  борьбе  подточенного
коррупцией  правительственного  аппарата Италии  с мафией, о  трудных  путях
португальской революции, о коварном насаждении американского  образа жизни в
Западной  Европе,  о  фашистских   недобитках,  скрывающихся   в  бескрайних
латифундиях Бразилии... Если  где-то недавно в результате взрыва террористов
погиб  новоиспеченный  правящий кабинет, то  капитан тут же перечислял имена
усопших министров, излагал их краткие биографии, не забывая проанализировать
политические  убеждения, а  в довершение набрасывал возможный список  нового
кабинета -- и никогда не ошибался!
     Совершенно уморительно  Деревлев распекал  свой  личный состав, того же
Жорика.  Поставив провинившегося по  стойке "смирно", редактор начинал:  "Ну
что,  ребенок  в  погонах,  доигрался?  Гайдар  в   шестнадцать  лет  полком
командовал. Рембо  в двадцать  лет уже бросил  писать  стихи. Галуа  в твоем
возрасте был гениальным  математиком.  Моцарт в пять лет сочинял  музыку..."
Это перечисление могло продолжаться сколько угодно, в зависимости от тяжести
вины,   и  в   конце  концов  так  изматывало   нарушителя  дисциплины,  что
традиционный наряд  вне очереди  казался  избавлением.  В  довершение  всего
редактор "Отваги"  писал роман под названием  "Кремнистый путь". Первые  три
тома были перепечатаны  редакционной  машинисткой и  переплетены  Жориком  в
красный ледерин. Шла напряженная работа над четвертым томом.
     Редакционная  дверь  была  по-воскресному закрыта, но, судя  по звукам,
доносившимся из-за нее, там кто-то трудился. Я постучал условленным образом.
Внутри  затихли:  Жорик  всегда забывал пароли,  которые  сам  же придумывал
накануне.  Наконец дверь  отворилась,  и  Плешанов  поманил  меня черной  от
типографской краски рукой.
     -- Привет! -- сказал он и  смахнул пот со  лба, оставив след на коже.--
Никакого отдыха. Начфин заменяется, готовим прощальный адрес  -- золотым  по
белому.
     -- Может, я не вовремя?
     -- Да брось  ты! Они тут все время заменяются.  А человек ведь без чего
угодно может  уехать, хоть без жены, только  не  без прощального адреса! Так
что давай альбом... У тебя что, два альбома?
     -- Да нет...
     -- Ну,  я  понимаю, когда у человека  два паспорта!  А  два  альбома-то
зачем?
     -- Второй -- Зуба.
     -- Не люблю я твоего Зуба. По-моему, он приличная сволочь!
     -- Это точно, но, землячок, надо! Тактика!
     --  Та-актика! -- передразнил  Жорик.-- Ладно, давай оба  и  сиди  жди.
Можешь подшивочку полистать -- успокаивает...
     Жорик продолжил свою деятельность золотопечатника, и я подумал  о  том,
каким большим человеком стал он в последнее время,  его благосклонности ищут
многие  "старики".  Представьте  себе:  вы открываете альбом,  а  на  первой
странице не тушью, не какой-нибудь гуашью,  а настоящим типографским шрифтом
оттиснуто: "ДМБ-1985". Эффект потрясающий! Надо отдать должное Плешанову, он
не превратил свои возможности  в "кормушку" или источник нетрудовых доходов,
а  помогает лишь  друзьям и хорошим  людям,  имеющим  отношение  к  хранению
продовольствия и  обмундирования.  Честно говоря, я бы никогда  не  попросил
Жорика, если бы не Елин.
     До обеда оставалось еще часа два, и я, усевшись на ящик с  отработанным
типографским  металлом, принялся перелистывать годовую  подшивку "Отваги". В
нескольких местах под заметочками  я  с  удовольствием отметил  свою подпись
"рядовой  Купряшин"  --  это  был мой скромный военкоровский  вклад  в  дело
пропаганды передового  армейского опыта. В одной  из статеечек  я пофамильно
упомянул  весь  наш  расчет,  и  тщеславный Зуб тут же отправил газету своей
пензячке. Думаю, от восторга вся Пенза бурлила несколько дней...
     Оказалось,  над подшивкой  я провел больше часа, потому  что  Жорик уже
закончил адрес для начфина и доделывал альбомы, при этом он сокрушался,  что
из нового пополнения пока не  нашли молодого наборщика. Был, правда, один из
Гомеля,  но  набирал все  по-белорусски  -- через  "а", пришлось отправить в
подразделение.  И  сейчас   он,  Жорик,  уникальный   специалист  и  ветеран
типографии, вынужден,  как  на первом году службы,  подметать пол и собирать
мусор.  За жалобами прошло  еще полчаса, и  наконец  Плешанов  протянул  мне
готовые альбомы:
     -- Годится?
     -- О! Ты настоящий друг!
     -- Ладно, ладно! Это подарок тебе к ста дням!
     -- Спасибо! А помнишь, как мы в санчасть ходили?
     -- Дураками были!
     -- А помнишь, как мы в карантине утку ели?
     -- Утку! -- Жорик зажмурился.-- Разве  можно про утку перед обедом. Нет
в тебе чуткости, Леша!
     Вернувшись  в  батарею  перед  самым  построением  на  обед,  я  вручил
ошалевшему от счастья Зубу его альбом, а потом отловил Елина, который бродил
вокруг казармы живым укором женскому вероломству, и тихонько спросил:
     -- Был у замполита?
     --  Бы-ыл...--  удивленно  ответил он, поднимая на меня свои несчастные
глаза.
     -- Ну и что, раскалывал?
     --  Не-ет,--  покачал  головой мой подопечный.-- Он спрашивал, откуда я
приехал, кто родители, трудно ли работать пионервожатым...
     -- А про пуговицы?
     -- Нет...
     -- О чем еще говорили?
     -- О празднике "Прощание с пионерским летом"...
     --  Молодец!-- Мне захотелось обнять парня.-- Я  бы тебя взял с собой в
разведку!
     Меня  уже  взяли...  В кухонный  наряд...--  сообщил  Елин  и  радостно
улыбнулся,  словно  шел не  котлы драить,  а  получать переходящий вымпел за
победу в межобластном трудовом пионерском рейде  под девизом "Хлеба  налево,
хлеба направо".

    





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0974 сек.