Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Владимир Савченко - Час таланта

Скачать Владимир Савченко - Час таланта

         4. В ЭТОТ ДЕНЬ (утро)


     Юрий  Иванович  Передерий  в  это  серенькое  утро  шел  на   работу  в
безрадостном  настроении.  Конкретным поводом  для него  послужил мимолетный
обмен  любезностями с тестем, более  глубоким  их  стойкая  антипатия друг к
другу, а еще  более общим то, что жилось Юрию Ивановичу (как, впрочем, почти
любому специалисту в первые после окончания вуза годы) трудно.
     Трудно  было  после  обширного,  красивого,  живого  столичного  города
привыкать к тиши и малым пространствам Таращанска. Досадно вспоминалось, что
вот другие однокашники зацепились в Киеве: кто в  НИИ, кто на заводах, кто в
главке, а он  не смог, не  повезло.  Трудно  было начинать работу мастером в
цехе   сборки.  Институтские  знания  там  были  решительно  ни  к  чему,  а
требовалось обеспечивать, подгонять, согласовывать, ругаться, принимать меры
давать  план.  Он не выдержал  и  года,  перевелся  на меньший  заработок  в
центральную заводскую  лабораторию, ближе  к  науке.  Но  и в ЦЗЛ  он  начал
неудачно:  когда отлаживали испытательную установку, на Передерия разрядился
высоковольтный  конденсатор небольшой,  к  счастью, емкости;  он  отлетел  с
криком,  упал,  задрав  ноги.  На  любого  мог   бы   разрядиться  треклятый
конденсатор  и каждый  бы  задрал ноги  еще выше.  Но  случилось  с  ним.  И
ироническое  отношение: а еще с высшим  образованием, а еще  в очках и  т.п.
установилось к нему.
     Авторитет можно было  восстановить только результативной  работой. Но и
научная практика в  ЦЗЛ  была у  Юрия  Ивановича  не  ахти  какая:  проверка
газоразрядных трубок в  предельных режимах. По бесхитростности и однообразию
это занятие  напоминало  УИРы  (учебно-исследовательские работы), которые он
выполнял на третьем курсе. На этом не развернешься.
     Единственной  отрадой для  души,  ума  и тела Юрия Ивановича была  жена
Нина. Но и в семейной жизни чем далее, тем становилось сложнее. Сложно  было
жить в прыймах, сложно было, что там имелась достаточная площадь из-за этого
Передерия не  ставили на квартирный учет. Сложно было,  что Нина не работала
(по мнению ее  мамы, замужней женщине работать не пристало, по мнению Нины в
Таращанске  не   было  ей  занятия  по  призванию)   и  от  безделья  начала
стервозничать. Сложно было и то, что Нине  предстояло стать мамой, а она  не
хотела: та ее  реплика,  чтобы не иметь детей, была не случайной,  именно об
этом они тогда и спорили. Но Юрий Иванович самолюбиво настоял на своем: мало
того, что в него не слишком верят на работе, так не верят и дома,  не верят,
что он сможет содержать семью.
     Словом, и  забот, и неудовлетворенности своим  положением  у  Передерия
было сверх головы. Выход ему виделся  один: диссертация. С ней были  связаны
все  его  помыслы.  Юрий  Иванович  поступил  в  заочную  аспирантуру,  сдал
экзамены,   лысел  над   монографиями,   кои   отнимали   у   него   остатки
самостоятельного мышления, руководил дипломницей-заочницей своей лаборанткой
Зосей,  втолковывал  ей то,  чего и  сам  порой  не  понимал,  злился  на ее
непонятливость.  Именно  ради  будущей  защиты  он взялся  читать  лекции от
местною  отделения  общества  "Знание"  чтобы  выработать дикцию,  плавность
жестов,  умение  вести себя  перед аудиторией.  Он подобрал близкую к работе
тему "Влияние чистоты газонаполнителя на долговечность работы  газоразрядных
ламп"  и  надеялся  дать  небесполезные рекомендации. Но... результаты  этой
деятельности пока маячили в туманном будущем.
     Сейчас   Юрий   Иванович  пересекал  заводской   двор,  направляясь   к
двухэтажному домику ЦЗЛ  в глубине. Как  и все, кто долго работает  на одном
месте,  он  не замечал здесь  подробностей;  отметил только, что на площадке
металлоотходов прибавился еще один  контейнер, из которого живописно свисала
витая токарная стружка.
     В  комнате  он  переоделся  в  халат,  обул  мягкие  туфли (забота жены
Передерихи),  поприветствовал   свою   помощницу  Зосю,  открыл  форточку  и
приступил к работе. Действия, которыми начиналось испытание очередной партии
трубок, были  так  привычны,  что  Юрий  Иванович  совершал  их бездумно,  с
четкостью    ружейных   приемов.   Повернуть    пакетный   выключатель    на
распределительном  щите  (при  этом на приборах вспыхивали  синие  и зеленые
индикаторные лампочки), открыть кран и пустить воду по охладительным каналам
импульсного  генератора,   рывком  крутануть  на  три  с  половиной  оборота
штурвальчик  магнитного стабилизатора  тока, сесть к столу, раскрыть журнал,
записать  дату и  номер  партии, скомандовать: "Зось, вставляй!" и  поехали.
Зося вставляла в медные зажимы полуметровую  белую  трубку, он  устанавливал
ток  засекал  секундомером  время, смотрел то  на трубку, то на  приборы: не
начнется ли пляска света и стрелок нестабильный режим. Если в положенные две
минуты нестабильность не возникала, трубку вынимали, ставили новую и т. д.
     Комната  наполнилась  уютными  звуками:  журчала  в  раковине  вода  из
охладительных  шлангов,  на  контрабасовой ноте  гудел  стабилизатор,  тикал
секундомер на покрытом оргстеклом столе, Зося мурлыкала радиопесенку.
     Две  трубки  оказались  с  брачком:  слой  люминофора  покрывал  их  не
полностью.
     Зося,  ну  зачем  ты  такие берешь!  рассердился  инженер. Сколько тебе
говорено: явный брак нам испытывать ни к чему!
     А как они их всегда подсовывают!
     Конечно, будут подсовывать, им же интересно куда-то свой брак спихнуть.
Смотреть надо!  Ну, что  это  такое?! Передерий  потряс  перед  мечтательным
Зосиным лицом трубкой, на треть голой от люминофора.
     Вернуть? покорно спросила та.
     Им вернешь! Теперь цех это записал в сданную продукцию. Бачилы  очи, що
купувалы... Смотреть  надо! Юрий Иванович бросил трубку в корзину для мусора
и неожиданно для себя зевнул  с длинным  подвывом: этот разговор  повторялся
много раз и без толку.
     Партия кончилась.  Он отправил  Зосю в цех за новыми  трубками, наказав
смотреть в оба. Лаборантка удалилась  свободной походкой девушки, которой не
приходится стесняться  своих  ног. Передерий закурил,  подошел  к  форточке,
пускал дым в окно. Мартышкин труд, нудно подумал он. И конца не видно.
     Окно лаборатории выходило в коммунальный двор похожий на тот, в котором
жил инженер;  только  столик для домино находился не у акации, а  под старым
каштаном. Между каштаном и  углом  деревянного сарая была протянута веревка,
на ней сушилось белье.
     Сигарета кончилась,  а Зося все не шла. Не иначе, как у нее в этом цехе
завелся хахаль, соображал Юрий Иванович. Он ей и подсовывает. Зося нравилась
ему лишь немногим меньше, чем жена; к  тому же  отношения с ней еще не знали
ни  близости, ни  ссор.  Да и  работа  один на  один с  симпатичной девушкой
пробуждала  у  инженера  грешные  мысли.  Но, будучи  от  природы  человеком
добропорядочным  и  трусливым, он  держал себя  с лаборанткой сурово, хотя и
ловил порой  на себе  ее мечтательно-укоризненный  взгляд. Сейчас он испытал
мимолетную  ревность к возможному  ухажеру из цеха, стал прикидывать, кто бы
это мог быть.
     От уютного гудения и журчания возникла дрема.  Но сидеть без дела стало
неловко. Передерий  тряхнул головой, встал. Чем бы заняться? Взгляд  упал на
выброшенную в мусорную корзину трубку. Юрию Ивановичу  пришло в  голову, что
он никогда еще не видел разряд в трубке без люминофорного покрытия. Глянуть,
что ли? Да  что  там  обычный газовый  разряд, как в тиратроне. Однако добыл
трубку из корзины, вставил  в  зажим, дал ток. Свечение в голой  части было,
как он и ожидал, сизо-красным. Ясно.  Что  бы еще с  ней сделать?  Все равно
выбрасывать.
     Инженер   решил   развлечься:   быстро   закрутил  штурвал   магнитного
ограничителя в  сторону больших токов до отказа. Дроссель взревел. От броска
тока  многожильный  медный  кабель  шевельнулся,   как  потревоженный  удав.
Трепетное  красно-синее  сияние  в  трубке  перешло  в  белое,  стянулось  в
ослепительную,  как  сварочная дуга,  линию...  и  в  тот же  миг  затрещал,
разбрасывая длинные искры, левый зажим, хлопнуло перегрузочное реле на щите,
погасли  индикаторные  лампочки  приборов.  Свечение  в  трубке  расплылось,
перешло опять в сизо-красное и исчезло.
     Несколько секунд Передерию казалось,  что в комнате  темно,  а за окном
серый полумрак. В воспаленных зрачках плавал, будто прочерченный карандашом,
черный жгут.  "Ух, вот  это  я  дал точок! Реле срабатывает при ста амперах,
ого!" Он  взялся за трубку, но  отдернул ладонь  обжегся.  "Могла и лопнуть,
доигрался  бы". Юрий Иванович  натянул  на ладонь  рукав  халата,  взял  так
трубку,  вынул из зажимов, вернул в  корзину.  Подгоревший контакт  пришлось
зачистить шкуркой.  "Хватит  исканий, займемся наукой", вздохнул  Передерий,
установил реле в рабочее положение.
     Неся  охапку свежих трубок, вернулась  Зося  возбужденная,  со  следами
улыбки на зарумянившихся щеках. "Так и есть, отметил инженер. Кто же это там
такой проворный?"
     С этой партией управились к обеденному перерыву.
     Григорий Иванович  Кнышко  сорокалетний  видный мужчина, в каждой черте
тела  и  лица  которого,  даже  в  завитках  темной  шевелюры, чувствовалось
полнокровное здоровье и сила,  проснулся в это утро, как  и в  предыдущие, с
надоедливой мыслью: бросать надо это дело.
     Дело Кнышко последние десять лет состояло в том,  что он был  городской
скульптор. Ваятель. Именно  его  работы гипсовые  и цементные  (на  железной
арматуре), плохо побеленные скульптуры: спортсмены,  воины, пионеры-горнисты
в  призывных   позах,  Иваны-царевичи  с   лягушками-квакушками,  пудели   в
иронических завитках, гуси, они же лебеди, и тому  подобное оскверняли парк,
бульвар, детские площадки и другие культурные места Таращанска. У  некоторых
скульптур,  преимущественно  совсем   нечеловеческих,  горожане   во   хмелю
регулярно отбивали морды, лапы и иные выступающие места.  Григория  это мало
трогало: реставрировать все равно пригласят его. Другого скульптора в городе
нет,  а двое  коллег  Кнышко по  изобразительному  искусству, художник  Иван
Арефьич, оформлявший празднества, и его  отец  Арефий  Петрович,  малевавший
киноафиши, в смысле ваяния были неконкурентоспособны.
     Жилось  Григорию в общем неплохо: от трудов праведных  у него получился
домик на Уютной улице со двором, садом и сараем-ателье, покрытым парниковыми
рамами. Здесь  он обитал  с  женой  Тамарой.  Детей у  них не  было:  Тамара
оказалась резус-отрицательной и опасалась беременеть. Коллеги Иван Арефьич с
Арефием  Петровичем находили в его  работах блестки  таланта;  Кнышко против
этого не спорил и, в свою очередь,  указывал  на талантливость их  работ. Но
сам  он к своему  занятию  относился  спокойно и в  те месяцы, когда не было
заказов,  брал  раскладной  столик, пачку  черной  бумаги, какою оборачивают
фотопластинки, ножницы, выходил в горпарк, раскладывался и  зазывал:  "Н-ну,
кто  желает нарисоваться?  Две минуты ваш портрет!" Из-за  скудости  в парке
культурных мероприятий  от желающих отбоя не было. Григорий бойко вырезал  и
наклеивал на  открыточные квадраты  ватмана силуэты граждан; при  этом он не
слишком  гнался  за сходством,  а  больше  налегал, чтобы профиль  получился
красивым у девушек и мужественным у парней, понимая, что клиент это любит.
     Последнее  занятие ему было  даже больше  по душе, чем затяжная возня с
гипсом, цементом и  иными  материалами.  Единственно: после нескольких  дней
вырезании силуэтов Григорий Иванович всюду начинал видеть профили в трещинах
на штукатурке, в рисунке ветвей деревьев,  в игре теней, в  облаках и даже в
складках одежды прохожих. Это раздражало.
     В  эту весну он еще не выходил промышлять силуэтами. Дела шли  неплохо:
после пасхи, Первомая  и  Дня Победы намечалась изрядная реставрация;  кроме
того, завод газовых ламп заключил с ним договор на полнометражную колхозницу
из  мрамора  заказчика.  То  есть, конечно, не колхозницу,  поскольку они не
работают   в  электропромышленности,  просто  Кнышко  для  ясности  именовал
колхозницами все скульптуры женского пола. Над этим заказом он и трудился.
     Сегодня   ему    предстояло   согласовать   с   заводским   начальством
окончательный  вариант  скульптуры.  Результаты  двухнедельных  усилий  пять
гипсовых  статуэток  величиной  с  поллитровку  каждая  сохли  на  стеллажах
сарая-ателье. После  завтрака Григорий все ходил около них, смотрел с разных
позиций.  Варианты  были  не  ахти какие и  разные, прообразом всем  служила
скульптура колхозницы со  снопом в поднятых руках над главным входом ВДНХ  в
Москве. Разнообразие выражалось в том, что линии  одной статуэтки устремляли
еЈ более вперед, чем вверх; а у другой, наоборот, более вверх, чем вперед; у
третьей выигрышно выпирали формы... Но такова была творческая манера Кнышко:
предложить заказчику  выбор,  чтобы он чувствовал  себя сопричастным и потом
меньше придирался.
     Более  других  импонировал  ему   пятый  вариант:  в   нем  женственная
выразительность форм удачно сочеталась с  упрощенной броскостью линий. Кроме
того,  Григорий, отступив от классического  образца,  одел фигуру в брюки от
чего она явно выиграла. Вместо снопа в руках колхозницы  он  думал поместить
заводскую  продукцию пук газосветных  трубок.  Если  еще  они  будут  гореть
разными цветами, под радугу, выйдет ох как эффектно!
     Кнышко  вышел  из ателье,  прогуливался между  благоухающими удобрением
клубничными  грядками  ждал,  пока  товар  окончательно просохнет.  "Эта,  в
брючках,  подошла  бы заводу  лучше всего:  модерн, кубизм!  Не  ахти  какой
модерн, но  все-таки  соответствие  техника,  электроника,  двадцатый век. И
архитектура  цехов там  модерновая,  на  уровне. Вписалась  бы  скульптурка,
ей-ей!  И  я  бы сработал ее с  удовольствием". Григорий вздохнул.  Все-таки
надежда, что он хоть раз  в жизни сделает настоящую работу, не покидала его;
она лишь слабела под бременем лет и житейского опыта. "Да, но... вот именно:
но! Здания строили по спущенному сверху проекту. А статуя это как "управдом"
посмотрит".
     Если быть  точным,  то  официальным  заказчиком  и  куратором  выступал
замдиректора  по  АХЧ  товарищ  Гетьман.  Но  Григорий Иванович  по  той  же
застарелой  привычке именовал  и его "управдомом". К тому же первые контакты
укрепили у  скульптора  мнение, что уровень запросов тов. Гетьмана ничуть не
возвышается над средне-управдомным: "чтобы все было, как у добрых людей".
     От этих мыслей настроение  у Кнышко еще упало. А к  тому  же вспомнился
предутренний сон, опять тот же, надоедливо повторявшийся каждую ночь: что на
заводе  передумали  и  вместо  "колхозницы" предложили  ему  изваять  совсем
другое:  на мчащемся стреляющем танке Т-34 голая нимфа мечет диск. И эскизик
дали. Григории во сне изучал этот эскиз, ломал голову:  ну, нимфа ладно,  та
же "колхозница" плюс  спортсменка... но как сообразить из мрамора мчащийся и
стреляющий танк? Да и хватит ли материала?..
     Этот сон внушал ему дурные предчувствия: а ну как действительно кому-то
из начальства в голову стукнет? Не танк, так что-то другое...
     Неподалеку беседовали жена Тамара и соседка.
     Нет, вы подуумайте: приперся пьяный, сгреб ее, загорланил: "И за бо-орт
ее бросает!.." и кинул, паразит. С балкона.
     С  ума  сойти!..  Но и она, я  вам скажу, была  штучка... доносилось до
Григория.
     Он понял, что  женщины обсуждают за отсутствием свежатинки прошлогодний
скандал  в  их  квартале.  Давно   посадили  хулигана-мужа,  давно  срослась
поломанная  нога у  его  жены, развелись они... а  дамы все пробуют на  язык
вкусные подробности. "Не разрешит "управдом", трезво подумал скульптор.
     Завидев  Григория  Ивановича,  женщины  примолкли,  посмотрели   в  его
сторону.  Скульптор  сделал  вид, что  не  замечает их,  самоуглубился. "Все
работает, проникновенно молвила соседка. Конечно..."
     А, он  больше  ходит, чем  работает. Это  у  меня  не Гриша,  а ходячий
анекдот!  беспечно  сказала  жена,  считавшаяся  самой  остроумной  женщиной
переулка. Все ходит и ходит! Она засмеялась, повторила плачущим голосом: Все
ходит и ходит!..
     Соседка  тоже  конфузливо  засмеялась.  "Засмеялись,  как закрякали,  с
ненавистью  подумал  Григорий.  Невозможно...  ну  просто   невозможно!"  Он
остановился через грядку  напротив женщин, поздоровался с соседкой, взглянул
на жену.  Та с утра пораньше накрутила высокую прическу, которая ее вовсе не
молодила.
     Томочка, мне сегодня в город, на завод. Ты бы приготовила рубашку.
     Вот, пожалуйста, обрадовалась Тамара, как он так ходит, а я так на него
работай! Ты скоро выжмешь из меня последний атом!
     Она снова визгливо засмеялась. Соседка тоже:
     Ох, Тома, уж вы скажете!..
     "А  не  поджечь   ли  мне  дом?  тупо  думал  Кнышко,  отходя  от  них.
Невозможно... ну просто все  никуда  не годится! Еще к "управдому"  тащиться
согласовывать... да что там соглашаться. Черт знает что!"
     Он вошел в сарай, потрогал образцы:  просохли. Бросил в чемоданчик свой
инструмент:  шпунт, скарпель,  троянку, молоток,  туда  же сложил статуэтки,
завернув каждую  в  тряпочку.  И,  как был в заляпанной спецовке,  вышел  со
двора,  хряснув   калиткой.  Григорий  Иванович  чувствовал,  как  тело  его
наливается грозной силой, хочет разрушать.
     Улица была булыжная, одноэтажная. Тянулись в перспективу с обеих сторон
дощатые заборы с  калитками и  надписями: "Осторожно, злая  собака!"  Многие
калитки украшали  поясные портреты  "злых собак"  работы Арефия Петровича; у
псов был вдумчиво-проницательный вид  будто  они не  лаяли по  дворам, а  по
меньшей мере служили в уголовном розыске. "Халтурщик проклятый!" пробормотал
Кнышко.
     Через  три квартала  он вышел  на бульвар Космонавтов.  Липовая  аллея,
разделявшая его,  была вся  в свежей  зелени  и  новеньких фанерных плакатах
"Граждане,  любите деревья!  За  поломку  штраф". На детской  площадке  один
пионер  салютовал вместо руки ржавым  прутом; такой же  прут заменял  голову
гусю-лебедю. "Отбили и правильно сделали!" одобрил Григорий Иванович.
     "Ничто никуда не годится. И я тоже. Я не художник, зачем прикидываться,
я только этому  учился. Могу замешать раствор, довести его до  консистенции,
вылепить экстерьер и фактуру...  но зачем? Чтобы заработать на жизнь? Так не
лучше ли прямо:  кто желает нарисоваться,  в  две минуты ваш портрет сшибать
полтинники?  Халтура  так халтура,  нечего корчить из себя  жреца  искусств,
бередить себе  душу надеждой, будто  что-то смогу выразить от Красоты Жизни.
Или вовсе бросить это дело, пойти на завод? Хоть грузчиком, силы хватит. Так
будет честнее..."
     Но в глубине души скульптор понимал, что не сделает так, слабо. Где там
бросить! А  что скажут соседи, жена, Иван Арефьевич  с  Арефием  Петровичем?
Пересудов будет больше,  чем о сброшенной с балкона даме. Да еще заключенный
договор, взятый аванс, да привычка к  вольному  образу  жизни.  И  на заводе
будут кивать: Фидий из него не  вышел, подался в подкрановые рабочие... Нет,
он крепко завяз в своей жизни!
     У проходной завода  ревел компрессор, рабочие дырявили пневмодолбилками
асфальт  под  канаву  для  кабеля.  Один  рабочий  отложил  молоток,  кивнул
скульптору они были улично знакомы. Кнышко поставил чемоданчик, спросил:
     А... можно мне попробовать? Как его нажимать?
     Давай попробуй,  обрадовался нечаянному развлечению  работяга. Вот  ету
нажимать, сюда давить, здеся долбить. Ну-кася?
     Григорий  взял  молоток, упер  его в  метку  на  асфальте, нажал  пуск.
Поначалу было ощущение,  что он держит в  руках взбесившегося козла и долбит
не асфальт, а  себя. Остальные  рабочие  тоже отложили  молотки, смотрели на
потуги скульптора  с веселым интересом. Но тот  разозлился, насел на рукоять
всем  телом  острие   пошло  в  асфальт.  Так  он  продолбил   четыре  дыры,
распрямился, вытер пот: "Спасибо, хватит!"
     А что,  можешь,  одобрил  рабочий.  Давай  к  нам в  бригаду,  прилично
зарабатывать будешь.
     С такими граблями полторы-две нормы шутя, поддал второй.
     А  что,  может,  и  приду  в бригаду,  посмотрим,  скульптор  подхватил
чемоданчик, чувствуя силу в руках.
     Он направился было к проходной,  но свернул направо. Там, на вымощенной
квадратными плитами  площадке,  на пьедестале  из бетона, высился желтоватый
двухметровый брус мрамора. Вокруг дощатые мостки: завод пунктуально выполнял
договор,  все было готово для  работы. Кнышко  залюбовался мраморной глыбой:
она  походила на кусок старого льда, края тепло просвечивали под солнцем. "А
не лучше ли ей стоять такой, как есть? Сейчас она естественно красива".
     ...Когда  заводчане  предложили  свой  мрамор,   Григорий   Иванович  и
обрадовался редкой удаче, и  испугался.  За  всю практику  ему только трижды
довелось работать с  классическим материалом.  Он помнил, как  всякий  раз у
него то ли от материала и  инструментов, не изменившихся с  античных времен,
то ли от повторяемого в уме изречения Микеланджело: "В каждом куске  мрамора
содержится  прекрасная  скульптура,  надо  только убрать  лишнее", возникало
чувство существования вне времени, работы на века. Но одновременно возникало
и  связывало  руки  ощущение  ответственности, боязни каждого удара и ничего
путного не получалось. "И эту глыбу испорчу?.."
     По разовому пропуску  он  прошел в админкорпус к  товарищу Гетьману.  У
того был захлопотанный вид: он распекал снабженца,  одновременно выговаривал
по телефону начальнику  охраны. Кнышко заробел и не столько самого Гетьмана,
худого  и остроносого старика в очках  и,  судя  по дребезжащему голосу,  со
вставными   челюстями,   сколько  значительно   произносимых  слов   "план",
"номенклатура", "документация"... Заместитель  директора, поглядев варианты,
сказал деликатно:  "Сам я  не берусь..."  и пригласил по  телефону в кабинет
заводскую  общественность. Явились  еще два  замороченных заводской текучкой
человека:  комсомольский  секретарь  и  член завкома  по  культуре  и  быту.
Получилась  обычная   неловкая   ситуация,   когда   люди  должны  высказать
ответственное суждение о предмете, в котором они не  разбираются, о  котором
не  думали и который  им вообще до лампочки. Но вариант с намеками на модерн
дружно забодали.
     В брючках? сказал Гетьман, и  у него выгнулись ноздри острого носика. В
обтяжечку?!  М-м...  нетипично  это для  нас.  В  халатах  у  нас  работают,
уважаемый  Григорий Иванович. И  в шапочках. У нас, знаете, производственная
стерильность на высоте.
     Да-да, сказал завкомовец.
     Электроника она требует, добавил комсомольский секретарь.
     Вы  сами  походите  по   цехам,  посмотрите,  предложил  Гетьман.  Вам,
художникам, надо плотней общаться с  жизнью. Я  вам сейчас выпишу  пропуск в
цеха...  Он придвинул  книжечку  пропускных талонов, заполнил один. Тогда  и
решим.  И  уж я  вас попрошу, товарищ  Кнышко,  вы постарайтесь  сделать  на
совесть. Чтоб согласно договора. Ведь материал мы вам какой даем, видели?
     Да-да, сказал член завкома.
     Мрамор  электротехнический среднезернистый, класс "А" по ГОСТу  629-41,
увлеченно поднял руку  замдиректора. Не материал, а  огурчик,  скульпторы  о
таком могут лишь мечтать. Это спасибо министерству, что сняло с нас заказ на
распределительные щиты.
     "Ага!" Григорий только теперь  понял, почему  это заводчанам загорелось
украсить территорию мраморной статуей.
     И он  двинулся по  цехам не для шапочного знакомства с жизнью, а больше
чтобы уяснить, какую работу он здесь смог бы приискать себе на худой конец.


  





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0977 сек.