Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Михаил БУЛГАКОВ - РОКОВЫЕ ЯЙЦА

Скачать Михаил БУЛГАКОВ - РОКОВЫЕ ЯЙЦА


                                7. РОКК

     Неизвестно, точно ли хороши были лефортовские ветеринарные  прививки,
умелы ли заградительные самарские отряды, удачны ли крутые меры,  принятые
по отношению к скупщикам яиц в Калуге  и  Воронеже,  успешно  ли  работала
чрезвычайная московская комиссия, но хорошо известно, что через две недели
после последнего свидания Персикова с  Альфредом  в  смысле  кур  в  Союзе
республик было совершенно  чисто.  Кое-где  в  двориках  уездных  городков
валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах
попадались последние из  жадных,  доканчивая  кровавый  понос  со  рвотой.
Людских смертей, к счастью,  на  всю  республику  было  не  более  тысячи.
Больших  беспорядков  тоже  не  последовало.  Объявился  было,  правда,  в
Волоколамске пророк, возвестивший, что падеж кур вызван ни  кем  иным  как
комиссарами, но особого успеха не имел.  На  волоколамском  базаре  побили
нескольких милиционеров, отнимавших кур у баб, да выбили стекла в  местном
почтово-телеграфном  отделении.  По  счастью,  расторопные   волоколамские
власти приняли меры, в результате которых, во-первых пророк прекратил свою
деятельность, во-вторых стекла на телеграфе вставили.
     Дойдя на Севере до Архангельска и Сюмкина  Выселка,  мор  остановился
сам собой по той причине, что идти ему было дальше некуда, - в Белом море,
как известно, куры не водятся. Остановился он и во Владивостоке, ибо далее
был океан. На далеком Юге - пропал и затих где-то в выжженых пространствах
Ордубата,  Джудьбы  и  Карабулака,  а  на  Западе   удивительным   образом
задержался как раз на польской и румынской границах. Климат, что  ли,  там
был  иной  или  сыграли  роль  заградительные  кордонные  меры,   принятые
соседними  правительствами,  но  факт  тот,  что  мор  дальше  не   пошел.
Заграничная  пресса  жадно  обсуждала  неслыханный  в  истории  падеж,   а
правительство советских республик, не поднимая никакого шума, работало  не
покладая  рук.  Чрезвычайная  комиссия   по   борьбе   с   куриной   чумой
переименовалась  в  чрезвычайную  комиссию  по  поднятию   и   возрождению
куроводства в республике, пополнилась новой чрезвычайной тройкой в составе
16 товарищей. Был основан "Доброкур", почетными товарищами председателя  в
который вошли Персиков и Португалов.
     В газетах под их портретами появились  заголовки:  "Массовая  закупка
яиц за границей" и "Господин Юз хочет сорвать яичную компанию".  Прогремел
на всю Москву  ядовитый  фельетон  журналиста  Колечкина,  заканчивающийся
словами: "Не зарьтесь, господин Юз, на наши яйца, - у вас есть свои!"
     Профессор Персиков совершенно измучился и заработался в последние три
недели. Куриные события выбили его из колеи и  навалили  на  него  двойную
тяжесть. Целыми вечерами ему  приходилось  работать  в  заседании  куриных
комиссий и время от  времени  выносить  длинные  беседы,  то  с  Альфредом
Бронским, то с  механическим  толстяком.  Пришлось  вместе  с  профессором
Португаловым и  приват-доцентом  Ивановым  и  Борнгартом  анатомировать  и
микроскопировать кур в поисках бациллы чумы, и даже в течении трех вечеров
на скорую руку написать брошюру: "Об изменениях печени у кур при чуме".
     Работал Персиков без  особого  жара  в  куриной  области,  да  оно  и
понятно, - вся его голова была полна другим - основным и важным - тем,  от
чего  его  оторвала  куриная  катастрофа,  то  есть  от   красного   луча.
Расстраивая здоровье, урывая часы у сна и еды,  порою  не  возвращаясь  на
Пречистенку, а засыпая на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков
ночи напролет возился у камеры и микроскопа.
     К концу июля гонка несколько стихла.  Дела  переименованной  компании
вошли  в  нормальное  русло  и  Персиков  вернулся  к  нарушенной  работе.
Микроскопы были заряжены новыми препаратами, в камере под лучом  зрела  со
сказочной быстротой рыбья и лягушачья икра. Из  Кенигсберга  на  аэроплане
привезли специально заказанные стекла  и  в  последних  числах  июля,  под
наблюдением Иванова,  механики  соорудили  две  новых  больших  камеры,  в
которых луч достигал у основания ширины папиросной коробки, а в раструбе -
целого метра. Персиков радостно потер руки и начал готовиться  к  каким-то
таинственным и сложным опытам. Прежде всего, он по телефону  сговорился  с
народным комиссаром просвещения, и трубка наквакала ему самое  любезное  и
всяческое содействие, а затем Персиков  по  телефону  же  вызвал  товарища
Птаху-Поросюка, заведующего отделом животноводства при верховной комиссии.
Встретил Персиков со стороны Птахи  самое  теплое  внимание.  Дело  шло  о
большом заказе за  границей  для  профессора  Персикова.  Птаха  сказал  в
телефон, что он тотчас телеграфирует в Берлин и Нью-Йорк. После  этого  из
Кремля осведомились, как у Персикова идут дела  и  важный  ласковый  голос
спросил, не нужен ли Персикову автомобиль?
     - Нет, благодарю вас. Я  предпочитаю  ездить  в  трамвае,  -  ответил
Персиков.
     - Но  почему  же?  -  спросил  таинственный  голос  и  снисходительно
усмехнулся.
     С Персиковым все вообще разговаривали или с почтением и  ужасом,  или
же ласково усмехаясь, как маленькому, хоть и крупному ребенку.
     - Он быстрее ходит, - ответил Персиков, после чего  звучный  басок  в
телефон ответил:
     - Ну, как хотите.
     Прошла еще неделя, причем Персиков, все более отдаляясь от затихающих
куриных вопросов, всецело  погрузился  в  изучение  луча.  Голова  его  от
бессонных ночей и переутомления стала светла, как бы  прозрачна  и  легка.
Красные кольца не сходили теперь с его глаз, и почти всякую ночь  Персиков
ночевал в институте... Один раз он покинул зоологическое прибежище,  чтобы
в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о  своем  луче  и  о
действии его на яйцеклетку. Это был гигантский  триумф  зоолога-чудака.  В
колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось  и  рушилось  с  потолков  и
шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и  белые
платья женщин. На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на  стеклянном  столе,
тяжко дыша и серея, на  блюде,  влажная  лягушка  величиною  с  кошку.  На
эстраду бросали записки. В числе их было  семь  любовных,  и  их  Персиков
разорвал. Его силой вытаскивал  на  эстраду  представитель  Цекубу,  чтобы
кланяться. Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные,  мокрые
и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом.  Перед  ним  в
дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей,  и  вдруг
желтая кобура пистолета мелькнула и  пропала  где-то  за  белой  колонной.
Персиков ее смутно заметил и забыл. Но уезжая после доклада, спускаясь  по
малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал  себя  нехорошо.  На  миг
заслонило черным яркую  люстру  в  вестибюле  и  Персикову  стало  смутно,
тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко
и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.
     - Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич?  -  набросились  со  всех  сторон
встревоженные голоса.
     - Нет,   нет,   -   ответил   Персиков,   оправляясь,   -   я  просто
переутомился... да... Позвольте мне стакан воды.


     Был очень солнечный августовский день. Он мешал  профессору,  поэтому
шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор  бросал  пучок  острого
света на стеклянный стол, заваленный  инструментами  и  стеклами.  Отвалив
спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил  и  сквозь  полосы
дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными  глазами  в  приоткрытую
дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый  воздух  в
кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
     В дверь постучали.
     - Ну? - спросил Персиков.
     Дверь мягко скрипнула и вошел Панкрат. Он  сложил  руки  по  швам,  и
бледнея от страха перед Божеством, сказал так:
     - Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.
     Подобие улыбки показалось на щеках ученого. Он сузил глазки и молвил:
     - Это интересно. Только я занят.
     - Они говорять, что с казенной бумагой с Кремля.
     - Рок с бумагой? Редкое сочетание, - вымолвил Персиков и  добавил,  -
ну-ка, давай его сюда!
     - Слушаю-с, - ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.
     Через минуту она  скрипнула  опять  и  появился  на  пороге  человек.
Персиков скрипнул на винте и уставился в  пришедшего  поверх  очков  через
плечо. Персиков был слишком далек от жизни он ею не интересовался, но  тут
даже Персикову бросилась  в  глаза  основная  и  главная  черта  вошедшего
человека. Он был страшно старомоден. В  1919  году  этот  человек  был  бы
совершенно уместен на улицах столицы, он бы был  терпим  в  1924  году,  в
начале его, но в 1928 году он был странен. В то время, как  наиболее  даже
отставшая часть пролетариата - пекаря ходили в пиджаках,  когда  в  Москве
редкостью был френч - старомодный костюм, оставленный окончательно в конце
1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые  штаны,  на
ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой  конструкции  пистолет
"маузер" в желтой кобуре. Лицо вошедшего  произвело  на  Персикова  то  же
впечатление, что и на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что  то
развязанное было в коротких ногах с плоскими ступнями. Лицо иссиня-бритое.
Персиков сразу нахмурился. Он безжалостно  похрипел  винтом  и,  глядя  на
вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:
     - Вы с бумагой? Где же она?
     Вошедший видимо был ошеломлен тем, что увидел.  Вообще  он  был  мало
способен смущаться, но тут смутился. Судя по глазкам, его  поразил  прежде
всего шкап в 12 полок, уходивший  в  потолок  и  битком  набитый  книгами.
Затем, конечно, камеры, в которых, как в аду, мерцал малиновый,  разбухший
в стеклах луч. И сам Персиков в полутьме у острой иглы  луча,  выпадавшего
из рефлектора, был достаточно странен и величественен в  винтовом  кресле.
Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно прыгали искры  почтения
сквозь самоуверенность, никакой бумаги не подал, а сказал:
     - Я Александр Семенович Рокк!
     - Ну-с? Так что?
     - Я назначен  заведующим  показательным  совхозом  "Красный  Луч",  -
пояснил пришлый.
     - Ну-с?
     - И вот к вам, с секретным отношением.
     - Интересно было бы узнать, покороче, если можно.
     От слова "товарищ" Персиков настолько отвык, что сейчас оно  резануло
ему ухо. Он явно раздражился.
     Пришелец расстегнул борт куртки и  высунул  приказ,  напечатанный  на
великолепной плотной бумаге.  Его  он  протянул  Персикову.  А  затем  без
приглашения сел на винтящийся табурет.
     - Не толкните стол, - с ненавистью сказал Персиков.
     Пришелец испуганно оглянулся на стол,  на  дальнем  краю  которого  в
сыром темном отверстии мерцали безжизненно, как  изумруды,  чьи-то  глаза.
Холодом веяло от них.
     Лишь только Персиков  прочитал  бумагу,  он  поднялся  с  табурета  и
бросился к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо  и  в
крайней степени раздражения:
     - Простите... Я  не  могу  понять...  Как  же  так?  Я...  без  моего
согласия, совета... Да, ведь, он черт знает что наделает!!
     Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.
     - Извиняюсь, - начал он, - я завед...
     Но Персиков махнул на него крючочком и продолжал:
     - Извините, я не могу понять... Я, наконец, категорически  протестую.
Я не даю своей санкции на опыты с яйцами... Пока я сам не попробую их...
     Что-то квакало и постукивало в трубке, и даже  издали  было  понятно,
что голос в трубке, снисходительный, говорит с малым  ребенком.  Кончилось
тем, что багровый Персиков с громом повесил трубку  и  мимо  нее  в  стену
сказал:
     - Я умываю руки.
     Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху  вниз
поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки, и вдруг взвыл:
     - Панкрат!
     Панкрат появился в дверях,  как-будто  поднялся  по  трапу  в  опере.
Персиков глянул на него и рявкнул:
     - Выйди вон, Панкрат!
     И Панкрат, не выразив на своем лице ни малейшего изумления, исчез.
     Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:
     - Извольте-с... Повинуюсь. Не мое дело. Да мне и неинтересно.
     Пришельца профессор не столько обидел, сколько изумил.
     - Извиняюсь, - начал он, - вы же, товарищ?...
     - Что вы все товарищ да  товарищ...  -  хмуро  пробубнил  Персиков  и
смолк.
     "Однако", - написалось на лице у Рокка.
     - Изви...
     - Так вот-с, пожалуйста, - перебил Персиков, - вот  дуговой  шар.  От
него вы получаете путем передвижения окуляра, - Персиков  щелкнул  крышкой
камеры, похожей на  фотографический  аппарат,  пучок,  который  вы  можете
собрать путем  передвижения  объективов,  вот  N_1...  и  зеркало  N_2,  -
Персиков погасил луч, опять зажег его на полу асбестовой камеры,  -  а  на
полу в луче можете разложить  все,  что  вам  нравится,  и  делать  опыты.
Чрезвычайно просто, не правда ли?
     Персиков хотел  выразить  иронию  и  презрение,  но  пришелец  их  не
заметил, внимательно блестящими глазками всматриваясь в камеру.
     - Только предупреждаю, - продолжал Персиков, - руки не следует совать
в луч, потому что по моим наблюдениям он вызывает разрастание  эпителия...
а злокачественны они или нет, я, к сожалению, еще не мог установить.
     Тут пришелец проворно спрятал свои  руки  за  спину,  уронив  кожаный
картуз, и поглядел на профессора. Его руки были насквозь прожжены йодом, а
правая у кисти забинтована.
     - А как вы, профессор?
     -  Можете  купить  резиновые  перчатки  у  Швабе  на   Кузнецком,   -
раздраженно ответил профессор. - Я не обязан об этом заботиться.
     Тут Персиков посмотрел на пришельца словно в лупу.
     - Откуда вы взялись? Вообще... почему вы?..
     Рокк, наконец, обиделся сильно.
     - Извини...
     - Ведь,  нужно же знать,  в чем дело!..  Почему вы  уцепились за этот
луч?..
     - Потому, что это государственной важности дело...
     - Ага. Государственной? Тогда... Панкрат!
     И когда Панкрат появился:
     - Погоди, я подумаю.
     И Панкрат покорно исчез.
     - Я, - говорил Персиков, - не могу  понять  вот  чего:  почему  нужна
такая спешность и секрет?
     - Вы, профессор, меня уже сбили с панталыку, - ответил  Рокк,  вы  же
знаете, что куры издохли все до единой.
     - Ну так что же из этого? - завопил Персиков, - что же вы  хотите  их
воскресить моментально, что ли? И почему при помощи еще неизученного луча?
     - Товарищ профессор, -  ответил  Рокк,  -  вы  меня,  честное  слово,
сбиваете. Я вам говорю, что нам необходимо возобновить у себя куроводство,
потому что за границей пишут про нас всякие гадости. Да.
     - И пусть себе пишут...
     - Ну, знаете, - загадочно ответил Рокк и покрутил головой.
     - Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль растить кур из яиц.
     - Мне, - ответил Рокк...
     - Угу... Тэк-с... А почему, позвольте  узнать?  Откуда  вы  узнали  о
свойствах луча?
     - Я, профессор, был на вашем докладе.
     - Я с яйцами еще не делал!.. Только собираюсь!
     - Ей-Богу, выйдет, - убедительно вдруг и задушевно сказал Рокк, - ваш
луч такой знаменитый, что хоть слонов можно вырастить, не только цыплят.
     - Знаете что, - молвил Персиков, - вы не зоолог? нет? жаль... из  вас
вышел  бы  очень  смелый  экспериментатор.  Да...  только  вы  рискуете...
получить неудачу... и только у меня отнимаете время...
     - Мы вам вернем камеры. Что значит?
     - Когда?
     - Да, вот, я выведу первую партию.
     - Как вы это уверенно говорите! Хорошо-с. Панкрат!
     - У меня есть с собой люди, - сказал Рокк, - и охрана...
     К вечеру кабинет Персикова осиротел... Опустели столы...  Люди  Рокка
увезли  три  большие  камеры,  оставив  профессору  только   первую,   его
маленькую, с которой он начинал опыты.
     Надвигались  августовские  сумерки,  серость   овладела   институтом,
потекла по коридорам. В кабинете слышались монотонные шаги - это Персиков,
не зажигая огня, мерил большую комнату от окна к дверям... Странное  дело:
в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими
институт, и животными. Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и
стрекотали зловеще и предостерегающе. Панкрату пришлось ловить в коридорах
ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид  у  ужа  был
такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.
     В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета  Персикова.  Панкрат
появился на пороге.  И  увидал  странную  картину.  Ученый  стоял  одиноко
посреди кабинета и глядел на столы. Панкрат кашлянул и замер.
     - Вот, Панкрат, - сказал Персиков и указал на опустевший стол.
     Панкрат ужаснулся. Ему показалось, что глаза у профессора в  сумерках
заплаканы. Это было так необыкновенно. Так страшно.
     - Так точно, - плаксиво ответил Панкрат и подумал:  "Лучше  б  ты  уж
наорал на меня!"
     - Вот, - повторил Персиков и губы у него дрогнули точно так же как  у
ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.
     - Ты знаешь, дорогой Панкрат, - продолжал Персиков,  отворачиваясь  к
окну, - жена - то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она
поступила, а теперь умерла оказывается... Вот  история,  Панкрат  милый...
Мне письмо прислали...
     Жабы кричали жалобно и сумерки одевали профессора, вот  она...  ночь.
Москва... где-то какие-то белые  шары  за  окнами  загорались...  Панкрат,
растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам...
     - Иди, Панкрат, - тяжело вымолвил профессор и  махнул  рукой,  ложись
спать, миленький, голубчик, Панкрат.
     И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на  цыпочках,
пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую
бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного  стакана.  Закусил
хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.
     Поздним вечером, уже ближе  к  полуночи,  Панкрат,  сидя  босиком  на
скамье в скупо освещенном вестибюле, говорил бессонному дежурному котелку,
почесывая грудь под ситцевой рубахой.
     - Лучше б убил, ей-Бо...
     - Неужто плакал? - с любопытством спрашивал котелок.
     - Ей... Бо... - уверял Панкрат.
     - Великий ученый, - согласился котелок, - известно, лягушка  жены  не
заменит.
     - Никак, - согласился Панкрат.
     Потом он подумал и добавил:
     - Я свою бабу подумываю выписать сюды...  чего  ей  в  самом  деле  в
деревне сидеть. Только она гадов этих не выносит нипочем...
     - Что говорить, пакость ужаснейшая, - согласился котелок.
     Из кабинета ученого неслышно было ни звука. Да и света в нем не было.
Не было полоски под дверью.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.143 сек.