Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Михаил БУЛГАКОВ - РОКОВЫЕ ЯЙЦА

Скачать Михаил БУЛГАКОВ - РОКОВЫЕ ЯЙЦА


                           8. ИСТОРИЯ В СОВХОЗЕ

     Положительно  нет  прекраснее  времени,  нежели   зрелый   август   в
Смоленской  хотя  бы  губернии.  Лето  1928  года  было,   как   известно,
отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным
урожаем... Яблоки в бывшем  имении  Шереметевых  зрели...  леса  зеленели,
желтизной квадратов лежали поля... Человек-то  лучше  становится  на  лоне
природы. И не так уж неприятен показался бы  Александр  Семенович,  как  в
городе.  Лицо  его  медленно  загорело,  ситцевая   расстегнутая   рубашка
показывала  грудь,  поросшую  густейшим  черным  волосом,  на  ногах  были
парусиновые штаны. И глаза его успокоились и подобрели.
     Александр Семенович оживленно сбежал с  крыльца  с  колоннадой,  коей
была прибита вывеска под звездой:
                           Совхоз "Красный луч"
     и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привезшему три черных камеры под
охраной.
     Весь  день  Александр  Семенович  хлопотал  со  своими   помощниками,
устанавливая камеры в бывшем зимнем  саду  -  оранжерее  Шереметевых...  К
вечеру все было готово. Под стеклянным потолком  загорелся  белый  матовый
шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приезжавший с  камерами,
пощелкав и повертев блестящие винты, зажег на  асбестовом  полу  в  черных
ящиках красный таинственный луч.
     Александр  Семенович  хлопотал,  сам  влезал  на  лестницу,  проверяя
провода.
     На следующий  день  вернулся  со  станции  тот  же  полугрузовичок  и
выплюнул три ящика, великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенной ярлыками
и белыми по черному надписями:

                            VORSICHT: EIER!!
                            ОСТОРОЖНО: ЯЙЦА!!

     - Что же так мало прислали? - удивился  Александр  Семенович,  однако
тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца. Распаковывание  происходило
все в той же оранжерее и принимали в нем участие: сам Александр Семенович,
его необыкновенной толщины  жена,  Маня,  кривой  бывший  садовник  бывших
Шереметевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа,
охранитель, обреченный на житье в совхозе, и уборщица Дуня. Это не Москва,
и все здесь носило  более  простой,  семейный  и  дружественный  характер.
Александр  Семенович   распоряжался,   любовно   посматривая   на   ящики,
выглядевшие таким солидным компактным подарком, под нежным закатным светом
верхних стекол оранжереи. Охранитель, винтовка которого  мирно  дремала  у
дверей, клещами взламывал скрепы и металлические обшивки.  Стоял  треск...
Сыпалась пыль.  Александр  Семенович,  шлепая  сандалями,  суетился  возле
ящиков.
     - Вы потише, пожалуйста, - говорил он охранителю. - Осторожнее. Что ж
вы не видите - яйца?..
     - Ничего, - хрипел уездный воин, буравя, - сейчас...
     Тр-р-р... и сыпалась пыль...
     Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной  крышкой  был
слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой
стружек, затем опилки и в них замелькали белые головки яиц.
     - Заграничной упаковочки,  -  любовно  говорил  Александр  Семенович,
роясь в опилках, - это вам не то, что  у  нас.  Маня,  осторожнее,  ты  их
побьешь.
     - Ты, Александр Семенович, сдурел, - отвечала жена, -  какое  золото,
подумаешь. Что я никогда яиц не видала? Ой... Какие большие!
     - Заграница,  -  говорил  Александр  Семенович,  выкладывая  яйца  на
деревянный  стол,  -  разве  это  наши  мужицкие  яйца...  Все,  вероятно,
брамапутры, черт их возьми! немецкие...
     - Известное дело, - подтвердил охранитель, любуясь яйцами.
     - Только не понимаю, чего они грязные, - говорил задумчиво  Александр
Семенович... Маня, ты присматривай. Пускай дальше выгружают, а  я  иду  на
телефон.
     И Александр Семенович отправился на телефон в контору  совхоза  через
двор.
     Вечером  в  кабинете  зоологического  института   затрещал   телефон.
Профессор Персиков взъерошил волосы и подошел к аппарату.
     - Ну? - спросил он.
     -  С  вами  сейчас  будет  говорить  провинция,  -  тихо  с  шипением
отозвалась трубка женским голосом.
     - Ну. Слушаю, - брезгливо спросил Персиков в черный рот телефона... В
том  что-то  щелкало,  а  затем  дальний  мужской  голос  сказал   в   ухо
встревоженно:
     - Мыть ли яйца, профессор?
     - Что такое? Что? Что  вы  спрашиваете?  -  раздражился  Персиков,  -
откуда это говорят?
     - Из Никольского, Смоленской губернии, - ответила трубка.
     - Ничего не понимаю. Никакого Никольского не знаю. Кто это?
     - Рокк, - сурово ответила трубка
     - Какой Рокк? Ах, да... это вы... так что вы спрашиваете?
     - Мыть ли их?.. прислали из-за границы мне партию куриных яиц...
     - Ну?
     - ...А они в грязюке какой-то...
     - Что-то вы путаете...  Как  они  могут  быть  в  "грязюке",  как  вы
выражаетесь? Ну,  конечно,  может  быть  немного...  помет  присох...  или
что-нибудь еще...
     - Так не мыть?
     - Конечно, не нужно... Вы, что, хотите уже заряжать яйцами камеры?
     - Заряжаю. Да. - Ответила трубка.
     - Гм, - хмыкнул Персиков.
     - Пока, - цокнула трубка и стихла.
     - "Пока", - с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову,  -
как вам нравится этот тип, Петр Степанович?
     - Это он? Воображаю, что он напечет из этих яиц.
     - Д... д... д... - заговорил Персиков злобно, - вы  вообразите,  Петр
Степанович...  ну,  прекрасно...  очень  возможно,  что  на  дейтероплазму
куриного яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму  голых.  Очень
возможно, что куры у него вылупятся. Но,  ведь,  ни  вы,  ни  я  не  можем
сказать, какие это куры будут... может быть, они ни к черту негодные куры.
Может быть, они подохнут через два дня. Может  быть,  их  есть  нельзя!  А
разве я поручусь, что они будут стоять на ногах. Может быть, у  них  кости
ломкие. - Персиков вошел в азарт и махал ладонью и загибал пальцы.
     - Совершенно верно, - согласился Иванов.
     - Вы можете поручиться, Петр Степанович,  что  они  дадут  поколение?
Может быть этот тип выведет стерильных кур. Догонит их до величины собаки,
а потомства от них жди потом до второго пришествия.
     - Нельзя поручиться, - согласился Иванов.
     - И какая развязность, -  расстраивал  сам  себя  Персиков,  бойкость
какая-то!  И,  ведь,  заметьте,  что  этого  прохвоста  мне  же   поручили
инструктировать. - Персиков указал на  бумагу,  доставленную  Рокком  (она
валялась на экспериментальном столе) - ...а как я его буду, этого невежду,
инструктировать, когда я сам по этому вопросу ничего сказать не могу.
     - А отказаться нельзя было? - спросил Иванов.
     Персиков побагровел, взял бумагу и показал ее Иванову. Тот прочел  ее
и иронически усмехнулся.
     - М-да... - сказал он многозначительно.
     - И, ведь, заметьте... Я своего заказа жду два  месяца  и  о  нем  ни
слуху, ни духу. А этому моментально и яйца  прислали  и  вообще  всяческое
содействие...
     - Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьевич.  И  просто  кончится
тем, что вернут нам камеры.
     - Да, если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.
     - Да вот это скверно. У меня все готово.
     - Вы скафандры получили?
     - Да, сегодня утром.
     Персиков несколько успокоился и оживился.
     - Угу... я думаю, мы так  сделаем.  Двери  операционной  можно  будет
наглухо закрыть, а окно мы откроем...
     - Конечно, - согласился Иванов.
     - Три шлема?
     - Три. Да.
     - Ну вот-с... Вы, стало быть, я  и  кого-нибудь  из  студентов  можно
назвать. Дадим ему третий шлем.
     - Гринмута можно.
     - Это который у  вас  сейчас  с  саламандрами  работает?..  Гм...  он
ничего...  хотя,  позвольте,  весной  он  не  мог  сказать,  как   устроен
плавательный пузырь у голозубых, - злопамятно добавил Персиков.
     - Нет, он ничего... Он хороший студент, - заступился Иванов.
     - Придется уж не поспать одну ночь, - продолжал Персиков, только  вот
что, Петр Степанович, вы проверьте газ, а то черт их знает, эти  доброхимы
ихние. Пришлют какую-нибудь гадость.
     - Нет, нет, - и Иванов замахал руками, - вчера я уж  пробовал.  Нужно
отдать им справедливость, Владимир Ипатьевич, превосходный газ.
     - Вы на ком пробовали?
     - На обыкновенных жабах. Пустишь струйку  -  мгновенно  умирает.  Да,
Владимир Ипатьевич, мы еще так сделаем. Вы  напишете  отношение  в  Гепеу,
чтобы вам прислали электрический револьвер.
     - Да я не умею с ним обращаться...
     - Я на себя беру, - ответил Иванов, - мы на Клязьме из него стреляли,
шутки ради... там один гепеур со мной жил... Замечательная штука. И просто
чрезвычайно...  Бьет  бесшумно,  шагов  на  сто  и  наповал.  Мы  в  ворон
стреляли... по-моему, даже и газа не нужно.
     - Гм... это остроумная идея... очень. - Персиков пошел в  угол,  взял
трубку и квакнул: - Дайте-ка мне эту, как ее... Лубянку...


     Дни стояли жаркие до чрезвычайности. Над полями было ясно видно,  как
переливается прозрачный, жирный зной. А ночи чудные, обманчивые,  зеленые.
Луна светила и такую красоту навела на бывшее именье Шереметевых,  что  ее
невозможно выразить. Дворец-совхоз, словно  сахарный,  светился,  в  парке
тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам - косяком лунный столб, а
половина  бездонная  тьма.  В  пятнах  луны  можно  было  свободно  читать
"Известия",  за   исключением   шахматного   отдела,   набранного   мелкой
нонпарелью. Но в такие ночи никто "Известия", понятное дело,  не  читал...
Дуня, уборщица, оказалась в роще за совхозом и там же оказался, вследствие
совпадения, рыжеусый шофер потрепанного совхозовского грузовичка. Что  они
там делали - неизвестно. Приютились они в непрочной тени  вяза,  прямо  на
разостланном пальто шофера. В  кухне  горела  лампочка,  там  ужинали  два
огородника, а мадам Рокк в белом  капоте  сидела  на  колонной  веранде  и
мечтала, глядя на красавицу - луну.
     В  10  часов  вечера,  когда  замолкли  звуки  в  деревне   Концовке,
расположенной  за  совхозом,  идиллический  пейзаж  огласился  прелестными
нежными звуками флейты. Выразить немыслимо, до чего они были  уместны  над
рощами и бывшими колоннами Шереметевского дворца. Хрупкая Лиза из "Пиковой
дамы" смешала в дуэте свой голос с голосом страстной Полины и  унеслась  в
лунную высь, как видение старого и все-таки  бесконечно  милого,  до  слез
очаровывающего режима.

                           Угасают... Угасают... -

     свистала, переливая и вздыхая, флейта.
     Замерли рощи и Дуня, гибельная, как лесная русалка, слушала, приложив
щеку к жесткой, рыжей и мужественной щеке шофера.
     - А хорошо дудит, сукин сын, - сказал шофер, обнимая  Дуню  за  талию
мужественной рукой.
     Играл на флейте сам заведующий совхозом Александр Семенович  Рокк,  и
играл, нужно отдать ему  справедливость,  превосходно.  Дело  в  том,  что
некогда флейта была специальностью Александра Семеновича. Вплоть  до  1917
года  он  служил  в  известном  концертном  ансамбле   маэстро   Петухова,
ежевечерне  играющем  и  оглашающим   стройными   звуками   фойе   уютного
кинематографа "Волшебные грезы" в городе  Одессе.  Но  великий  1917  год,
переломивший карьеру многих людей, и Александра Семеновича повел по  новым
путям. Он покинул "Волшебные грезы" и пыльный  звездный  сатин  в  фойе  и
бросился в открытое море войны и революции, сменив флейту  на  губительный
маузер. Его долго швыряло по волнам, неоднократно выплескивая то в  Крыму,
то в Москве, то в Туркестане, то даже во Владивостоке. Нужна  была  именно
революция, чтобы вполне выявить  Александра  Семеновича.  Выяснилось,  что
этот человек положительно велик, и, конечно, не в фойе "Грез" ему  сидеть.
Не вдаваясь в долгие подробности, скажем,  что  последний  1927  и  начало
1928-го  года  застали  Александра  Семеновича  в  Туркестане,   где   он,
во-первых, редактировал огромную газету, а затем, как местный член  высшей
хозяйственной  комиссии,  прославился  своими  изумительными  работами  по
орошению Туркестанского края. В 1928 году Рокк прибыл в Москву  и  получил
вполне заслуженный отдых. Высшая комиссия той организации, билет которой с
честью носил в кармане провинциально-старомодный человек,  сменила  его  и
назначила ему должность спокойную и почетную. Увы! Увы! На горе республике
кипучий мозг Александра Семеновича не потух, в Москве  Рокк  столкнулся  с
изобретением Персикова и в номерах на Тверской "Красный Париж" родилась  у
Александра Семеновича идея, как при  помощи  луча  Персикова  возродить  в
течение месяца кур в  республике.  Кремль  принял  Александра  Семеновича,
Кремль согласился с ним, и Рокк пришел с плотной бумагой к чудаку зоологу.
     Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шел к концу, как
вдруг произошло нечто, которое  прервало  его  раньше  времени.  Именно  в
Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли  вдруг
невыносимый лай, который посте пенно перешел в общий мучительный вой. Вой,
разрастаясь, полетел по полям и вою  вдруг  ответил  трескучий  в  миллион
голосов концерт лягушек на прудах. Все это было так жутко, что  показалось
даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.
     Александр Семенович оставил флейту и вышел на веранду.
     - Маня, ты  слышишь!?  Вот  проклятые  собаки...  Чего  они,  как  ты
думаешь, расбесились?
     - Откуда я знаю? - ответила Маня, глядя на луну.
     - Знаешь, Манечка, пойдем посмотрим на яички, -  предложил  Александр
Семенович.
     - Ей-Богу, Александр Семенович, ты совсем помешался со своими  яйцами
и курами. Отдохни ты немножко!
     - Нет, Манечка, пойдем.
     В оранжерее горел  яркий  шар.  Пришла  и  Дуня  с  горящим  лицом  и
блестящими глазами. Александр Семенович нежно открыл контрольные стекла  и
все стали поглядывать  внутрь  камер.  На  белом  асбестовом  полу  лежали
правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в  камерах  было
беззвучно... а шар вверху в 15 000 свечей тихо шипел.
     - Эх, выведу я цыпляток! - с энтузиазмом говорил Александр Семенович,
заглядывая то с боку в  контрольные  прорези,  то  сверху,  через  широкие
вентиляционные отверстия, - вот увидите... Что? Не выведу?
     - А вы знаете, Александр  Семенович,  -  сказала  Дуня,  улыбаясь,  -
мужики в Концовке говорили, что  вы  антихрист.  Говорят,  что  ваши  яйца
дьявольские. Грех машиной выводить. Убить вас хотели.
     Александр  Семенович  вздрогнул  и  повернулся  к  жене.   Лицо   его
пожелтело.
     - Ну, что вы скажете? Вот народ! Ну что вы сделаете с таким  народом?
А? Манечка, надо будет им  собрание  сделать...  Завтра  вызову  из  уезда
работников. Я им сам скажу речь. Надо будет вообще тут поработать... А  то
это медвежий какой-то угол...
     - Темнота, - молвил охранитель, расположившийся  на  своей  шинели  у
двери оранжереи.
     Следующий   день   ознаменовался   страннейшими    и    необъяснимыми
происшествиями.  Утром,  при  первом  же  блеске  солнца,  рощи,   которые
приветствовали обычно  светило  неумолчным  и  мощным  стрекотанием  птиц,
встретили его полным  безмолвием.  Это  было  замечено  решительно  всеми.
Словно перед грозой. Но никакой грозы и в  помине  не  было.  Разговоры  в
совхозе приняли странный и двусмысленный для Александра Семеновича оттенок
и в  особенности  потому,  что  со  слов  дяди,  по  прозвищу  Козий  Зоб,
известного смутьяна и мудреца из Концовки, стало известно, что, якобы, все
птицы собрались в косяки и на рассвете убрались куда-то из Шереметева вон,
на север, что было просто глупо. Александр Семенович очень  расстроился  и
целый день потратил на то,  чтобы  созвониться  с  комитетом  в  Грачевке.
Оттуда обещали Александру Семеновичу прислать дня через  два  ораторов  на
две темы - международное положение и вопрос о Доброкуре.
     Вечер тоже был не без сюрпризов. Если  утром  умолкли  рощи,  показав
вполне ясно, как подозрительно - неприятна тишина деревьев, если в полдень
убрались куда-то воробьи с совхозного двора, то  к  вечеру  умолк  пруд  в
Шереметевке. Это было поистине изумительно, ибо  всем  в  окрестностях  на
сорок верст было превосходно известно знаменитое стрекотание шереметевских
лягушек. А теперь они словно вымерли. С  пруда  не  доносилось  ни  одного
голоса и беззвучно стояла осока. Нужно признаться, что Александр Семенович
окончательно  расстроился.  Об  этих  происшествиях  начали  толковать   и
толковали  самым  неприятным  образом,  то  есть  за   спиной   Александра
Семеновича.
     - Действительно, это странно, - сказал за обедом Александр  Семенович
жене, - я не могу понять, зачем этим птицам понадобилось улетать?
     - Откуда я знаю? - ответила Маня. - Может быть от твоего луча?
     - Ну ты, Маня, обыкновеннейшая дура, - ответил  Александр  Семенович,
бросив ложку, - ты - как мужики. При чем здесь луч?
     - А я не знаю. Оставь меня в покое.
     Вечером произошел третий сюрприз - опять взвыли собаки в Концовке,  и
ведь как! Над лунными полями стоял  непрерывный  стон,  злобные  тоскливые
стенания.
     Вознаградил себя Александр Семенович еще сюрпризом, но уже  приятным,
а именно в оранжерее.  В  камерах  начал  слышаться  беспрерывный  стук  в
красных яйцах. Токи... токи... токи... токи... стучало то в  одном,  то  в
другом, то в третьем яйце.
     Стук в яйцах  был  триумфальным  стуком  для  Александра  Семеновича.
Тотчас были забыты странные происшествия в роще и на пруде. Сошлись все  в
оранжерее: и Маня, и Дуня, и сторож, и охранитель, оставивший  винтовку  у
двери.
     -  Ну,  что?  Что  вы  скажете?  -  победоносно  спрашивал  Александр
Семенович. Все с любопытством наклоняли уши к дверцам первой камеры, - это
они клювами стучат, цыплятки, - продолжал сияя Александр Семенович.  -  Не
выведу цыпляток, скажете? Нет, дорогие мои,  -  и  от  избытка  чувств  он
похлопал охранителя по плечу. Выведу таких, что вы ахнете.  Теперь  мне  в
оба смотреть, строго добавил он. - Чуть только начнут вылупляться,  сейчас
же мне дать знать.
     - Хорошо, - хором ответили сторож, Дуня и охранитель.
     Таки... таки... таки... закипало то в одном, то в другом яйце  первой
камеры. Действительно, картина  на  глазах  нарождающейся  новой  жизни  в
тонкой отсвечивающей кожуре была настолько интересна, что все общество еще
долго просидело на опрокинутых ящиках, глядя как  в  загадочном  мерцающем
свете созревали малиновые яйца. Разошлись спать довольно поздно, когда над
совхозом и окрестностями разлилась зеленоватая ночь. Была она загадочна  и
даже, можно сказать, страшна,  вероятно  потому,  что  нарушал  ее  полное
молчание то и дело начинающийся беспричинный  тоскливейший  и  ноющий  вой
собак в Концовке. Чего бесились проклятые псы - совершенно неизвестно.
     На утро Александра Семеновича ожидала  неприятность.  Охранитель  был
крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу,  клялся  и  божился,  что  не
спал, но ничего не заметил.
     - Непонятное дело, - уверял охранитель, - я тут ни при  чем,  товарищ
Рокк.
     - Спасибо вам,  и  от  души  благодарен,  -  распекал  его  Александр
Семенович, - что вы товарищ думаете? Зачем вас поставили? Смотреть. Так вы
мне и скажите, куда они делись?  Ведь,  вылупились  они?  Значит,  удрали.
Значит вы дверь оставили открытой да и ушли сами. Чтоб были мне цыплята!
     - Некуда мне ходить. Что я своего дела не знаю,  -  обиделся  наконец
воин, - что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк.
     - Куды ж они подевались?
     - Да я почем знаю, - взбесился наконец воин,  -  что  я  их  укараулю
разве? Я зачем поставлен. Смотреть,  чтобы  камеры  никто  не  упер,  я  и
исполняю свою должность. Вот вам камеры. А ловить ваших цыплят я не обязан
по закону. Кто его знает, какие у вас  цыплята  вылупятся,  может,  их  на
велосипеде не догонишь!
     Александр Семенович несколько осекся, пробурчал еще что-то и  впал  в
состояние изумления. Дело-то на самом деле было странное. В первой камере,
которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся  у  самого  основания
луча, оказались взломанными. И одно из  них  даже  откатилось  в  сторону.
Скорлупа валялась на асбестовом полу, в луче.
     - Черт их знает, - бормотал Александр Семенович, - окна  заперты,  не
через крышу же они улетели!
     Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном  переплете  крыши
было несколько широких дыр.
     - Что вы, Александр Семенович, - крайне удивилась Дуня, - станут  вам
цыплята летать. Они тут где-нибудь... цып... цып... цып...  -  начала  она
кричать и заглядывать в  углы  оранжереи,  где  стояли  пыльные  цветочные
вазоны, какие-то доски и хлам. Но никакие цыплята нигде не отзывались.
     Весь состав служащих часа два  бегал  по  двору  совхоза,  разыскивая
проворных цыплят, и нигде ничего не нашел. День прошел крайне возбужденно.
Караул камер был увеличен еще сторожем и был дан строжайший приказ, каждые
четверть часа заглядывать в окна  камер,  и  чуть  что,  звать  Александра
Семеновича. Охранитель сидел насупившись у дверей,  держа  винтовку  между
колен. Александр Семенович совершенно захлопотался и только во втором часу
пообедал. После  обеда  он  поспал  часок  в  прохладной  тени  на  бывшей
оттоманке Шереметева, напился  совхозовского  сухарного  кваса,  сходил  в
оранжерею и убедился, что теперь там все в полном порядке.  Старик  сторож
лежал животом на рогоже и, мигая,  смотрел  в  контрольное  стекло  первой
камеры. Охранитель бодрствовал, не уходя от дверей.
     Но были и новости: яйца в  третьей  камере,  заряженные  позже  всех,
начали  как-то  причмокивать  и  цокать,  как-будто  внутри   них   кто-то
всхлипывал.
     - Ух, зреют, - сказал Александр Семенович, - вот  это  зреют,  теперь
вижу. Видал? - отнесся он к сторожу...
     - Да, дело замечательное, - ответил тот, качая головой  и  совершенно
двусмысленным тоном.
     Александр Семенович посидел немного у камер,  но  при  нем  никто  не
вылупился, он поднялся с корточек,  размялся  и  заявил,  что  из  усадьбы
никуда не уходит, а только пойдет на  пруд  выкупаться  и,  чтобы  его,  в
случае чего, немедленно вызвали. Он сбегал во дворец в спальню, где стояли
две узких пружинных кровати со скомканным бельем, и на полу была  навалена
груда зеленых яблок и горы проса, приготовленного  для  будущих  выводков,
вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой флейту, с тем,
чтобы на досуге поиграть над водной гладью. Он бодро  выбежал  из  дворца,
пересек двор совхоза и по ивовой аллейке направился  к  пруду.  Бодро  шел
Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой. Небо  изливало  зной
сквозь ивы и тело ныло и просилось в воду. На правой руке у Рокка началась
заросль  лопухов,  в  которую  он  проходя  плюнул.  И  тотчас  в  глубине
разлапистой  путаницы  послышалось  шуршание,  как  будто  кто-то  поволок
бревно. Почувствовав мимолетное неприятное  сосание  в  сердце,  Александр
Семенович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два
дня не  отзывался  никакими  звуками.  Шуршание  смолкло,  поверх  лопухов
мелькнула привлекательно гладь пруда и серая  крыша  купаленки.  Несколько
стрекоз мотнулись перед Александром Семеновичем. Он уже хотел повернуть  к
деревянным  мосткам,  как  вдруг  шорох  в  зелени  повторился  и  к  нему
присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло  из  паровоза.
Александр Семенович насторожился  и  стал  всматриваться  в  глухую  стену
сорной заросли.
     - Александр Семенович, - прозвучал в этот момент голос жены Рокка,  и
белая ее кофточка мелькнула, скрылась, но опять мелькнула в  малиннике.  -
Подожди, я тоже пойду купаться.
     Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего  ей  не  ответил,
весь  приковавшись  к  лопухам.  Сероватое  и  оливковое   бревно   начало
подниматься из их чащи, вырастая на  глазах.  Какие-то  мокрые  желтоватые
пятна, как показалось Александру Семеновичу, усеивали бревно.  Оно  начало
вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало
низенькую корявую иву... Затем верх бревна надломился, немного склонился и
над  Александром  Семеновичем  оказалось  что-то  напоминающее  по  высоте
электрический московский столб. Но только это что-то было раза в три толще
столба, и гораздо красивее его, благодаря  чешуйчатой  татуировке.  Ничего
еще не понимая,  но  уже  холодея,  Александр  Семенович  глянул  на  верх
ужасного столба и сердце в нем на несколько  секунд  прекратило  бой.  Ему
показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами
стало так сумеречно, точно он глянул на солнце сквозь летние штаны.
     На  верхнем  конце  бревна  оказалась  голова.  Она  была   сплющена,
заострена и украшена желтым круглым пятном по  оливковому  фону.  Лишенные
век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы и в глазах  этих
мерцала совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно
клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались
и, не мигая, смотрели  на  Александра  Семеновича.  Тот,  покрытый  липким
потом, произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных  сводящим
с ума страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.
     - Что это за шутки...
     Затем ему вспомнилось, что факиры... да...  да...  Индия...  плетеная
корзинка и картинка... Заклинают.
     Голова снова взвилась и стало выходить туловище. Александр  Семенович
поднес флейту к губам, хрипло пискнул и  заиграл,  ежесекундно  задыхаясь,
вальс  из  "Евгения  Онегина".  Глаза  в  зелени  тотчас   же   загорелись
непримиримою ненавистью к этой опере.
     - Что ты сдурел, что играешь на  жаре?  -  послышался  веселый  голос
Мани, и где-то краем глаза справа уловил Александр Семенович белое пятно.
     Затем истошный визг пронзил весь совхоз, разросся и взлетел, а  вальс
запрыгал, как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед,  глаза
ее покинули Александра Семеновича, отпустив его  душу  на  покаяние.  Змея
приблизительно в пятнадцать аршин  и  толщиной  в  человека,  как  пружина
выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги и вальс  кончился.  Змея
махнула мимо  заведующего  совхозом  прямо  туда,  где  была  видна  белая
кофточка,  на  дороге,  Рокк  видел  совершенно  отчетливо:   Маня   стала
желто-белой и ее длинные  волосы  как  проволочные  поднялись  на  полтора
аршина над головой. Змея на глазах Рокка, раскрыв на мгновение  пасть,  из
которой вынырнуло что-то похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую
в пыль, за плечо, так что вздернула ее на аршин  над  землей.  Тогда  Маня
повторила режущий предсмертный крик. Змея извернулась пятисаженным винтом,
хвост ее взмел смерч, и стала Маню давить. Та больше не издала  ни  одного
звука и только Рокк слышал, как  лопались  ее  кости.  Высоко  над  землей
взметнулась голова Мани, нежно прижавшись к змеиной щеке. Изо рта  у  Мани
плеснуло  кровью,  выскочила  сломанная  рука  и  из-под  ногтей  брызнули
фонтанчики крови. Затем змея, вывихнув челюсти,  раскрыла  пасть  и  разом
надела свою голову на голову Мани и стала налезать на нее, как перчатка на
палец. От змеи во все стороны было такое жаркое дыхание, что оно коснулось
лица Рокка, а хвост чуть не смел его с дороги в  едкой  пыли.  Вот  тут-то
Рокк и поседел. Сначала левая и потом правая половина  его  черной  головы
покрылась серебром. В смертной темноте он оторвался, наконец,  от  дороги,
и, ничего и никого не видя,  оглашая  окрестности  диким  ревом,  бросился
бежать...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0502 сек.