Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Трумен Капоте - ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

Скачать Трумен Капоте - ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

   - Приходилось, - сказала она. - Когда что-нибудь нужно было. Да и  теперь
изредка этим занимаюсь, чтобы не терять сноровки.
   До самого дома мы шли в масках.
   В памяти у меня осталось  много  дней,  проведенных  с  Холли;  время  от
времени мы действительно подолгу бывали вместе, но в целом эти  воспоминания
обманчивы. К концу месяца я нашел работу - надо ли тут что-нибудь добавлять?
Чем меньше об этом говорить, тем лучше, достаточно сказать, что для меня это
было необходимостью, и я был занят с девяти до пяти. Теперь распорядок дня у
меня и у Холли был совершенно разный.
   Если это был не четверг, день ее визитов  в  Синг-Синг,  и  если  она  не
отправлялась в парк кататься верхом, Холли  едва  успевала  встать  к  моему
приходу. Иногда по дороге с работы я заходил к ней,  пил  с  ней  "утренний"
кофе, и она одевалась к вечеру. Каждый раз она куда-то уходила - не всегда с
Расти Троулером, но, как правило, с ним, и, как  правило,  им  сопутствовали
Мэг Уайлдвуд и ее симпатичный бразилец по имени Жозе Ибарра-Егар  -  мать  у
него была немка. Квартет этот звучал неслаженно, и главным образом  по  вине
Ибарры-Егара, который выглядел столь же неуместно в их компании, как скрипка
в джазе. Он был человек интеллигентный,  представительный,  видимо,  всерьез
занимался своей работой, кажется государственной и важной, и проводил  из-за
нее большую часть времени в Вашингтоне. Непонятно только,  как  он  мог  при
этом просиживать целые ночи в "Ла-Рю", в "Эль Марокко", слушая  б-б-болтовню
Мэг Уайлдвуд, глядя на щечки-ягодицы Расти  Троулера.  Может  быть,  подобно
многим из нас, он не способен был оценить людей в чужой стране, разложить их
по полочкам, как у себя дома; наверно, все  американцы  выглядели  для  него
одинаково,  и  спутники   казались   ему   довольно   сносными   образчиками
национального характера  и  местных  нравов.  Это  может  объяснить  многое;
решимость Холли объясняет остальное.
   Однажды в конце дня, ожидая автобуса до Пятой авеню,  я  увидел,  что  на
другой стороне улицы остановилось такси, из него вылезла девушка и  взбежала
по ступенькам Публичной библиотеки. Она была уже в дверях, когда я ее узнал,
- оплошность вполне простительная, ибо трудно вообразить себе более  нелепое
сочетание, чем библиотека и Холли. Любопытство увлекло меня на  лестницу  со
львами; я колебался - нагнать ее открыто или изобразить неожиданную встречу.
В результате  я  не  сделал  ни  того  ни  другого,  а  незаметно  устроился
поблизости от нее в читальне; она сидела там, скрывшись за темными очками  и
крепостным валом книг на столе. Она перескакивала с одной книжки на  другую,
временами задерживаясь на какой-нибудь странице и всегда при  этом  хмурясь,
словно буквы были напечатаны  вверх  ногами.  Карандаш  ее  был  нацелен  на
бумагу, но, казалось, ничто не вызывало у нее интереса, и лишь изредка,  как
бы с отчаяния, она начинала вдруг что-то старательно царапать. Глядя на нее,
я вспомнил девочку, с которой учился в школе, зубрилу Милдред Гроссман, - ее
сальные волосы и захватанные очки, желтые пальцы (она препарировала  лягушек
и носила кофе пикетчикам), ее тусклые глаза, которые  обращались  к  звездам
только затем, чтобы  оценить  их  химический  состав.  Холли  отличалась  от
Милдред, как небо от земли, однако мне они казались  чем-то  вроде  сиамских
близнецов, и нить моих размышлений вилась примерно  так:  обыкновенные  люди
часто преображаются, даже наше тело испытывает раз в  несколько  лет  полное
превращение; нравится это нам или нет - таков  закон  природы.  Но  вот  два
человека, которые не изменятся никогда. Это и роднило Холли с  Милдред.  Они
никогда не изменятся, потому что характер их сложился слишком рано,  а  это,
как внезапно свалившееся  богатство,  лишает  человека  чувства  меры:  одна
закоснела в ползучем эмпиризме, другая очертя голову кинулась в романтику. Я
думал об их будущем, представляя их себе  в  ресторане:  Милдред  без  конца
изучает меню с точки зрения питательных веществ - Холли жадно  пробует  одно
блюдо за другим. И так будет всегда. Они пройдут по жизни и уйдут из нее все
тем  же  решительным  шагом,  не  оглядываясь  по  сторонам.  Эти   глубокие
наблюдения  заставили  меня  позабыть,  где  я  нахожусь;  очнувшись,  я   с
удивлением обнаружил, что сижу в унылой читальне, и снова поразился,  увидев
неподалеку Холли. Шел восьмой час, и она прихорашивалась:  подкрасила  губы,
надела  шарф  и  серьги,  готовясь  после  библиотеки  принять  вид,   более
подобающий для "Колонии". Когда она удалилась, я подошел к столу, где лежали
ее книги; их-то я и хотел посмотреть. "К югу  на  "Буревестнике".  "Дорогами
Бразилии". "Политическая мысль Латинской Америки". И так далее.
   В сочельник они с Мэг устроили вечеринку.  Холли  попросила  меня  прийти
пораньше и помочь им нарядить елку. Мне до сих пор невдомек, как им  удалось
втащить такое дерево в комнату. Верхние ветви уперлись в потолок,  нижние  -
раскинулись от стенки до стенки. В общем, она не очень  отличалась  от  того
святочного великана, что стоял на Рокфеллер-плаза.  Да  и  нарядить  ее  мог
разве что Рокфеллер -  игрушки  и  мишура  таяли  в  ней,  как  снег.  Холли
вызвалась сбегать к  Вулворту  и  стащить  несколько  воздушных  шаров  -  и
действительно, елку они очень украсили. Мы подняли за нее стаканы,  и  Холли
сказала:
   - Загляни в спальню, там для тебя подарок.
   Для нее я тоже припас маленький пакет, который показался мне еще  меньше,
когда я увидел на кровати обвязанную красной лентой диво-клетку.
   - Холли! Это чудовищно!
   - Вполне с тобой согласна, но я думала, что она тебе нравится.
   - Но сколько денег! Триста пятьдесят долларов!
   Она пожала плечами.
   - Несколько лишних прогулок в  туалет.  Только  обещай  мне  обещай,  что
никогда никого туда не посадишь.
   Я бросился ее целовать, но она протянула руку.
   - Давай сюда, - сказала она, похлопав меня по оттопыренному карману.
   - Извини, это не бог весть что...
   И в самом деле, это была всего лишь медаль со  святым  Христофором  [*Св.
Христофор (ум. ок. 250 г.) - христианский  мученик.  Покровитель  путников].
Зато купленная у Тиффани.
 
   Холли была не из тех, кто умеет беречь вещи, и она, наверное,  давно  уже
потеряла эту медаль - сунула в чемодан и забыла где-нибудь  в  гостинице.  А
клетка все еще у меня. Я таскал ее с собой в Нью-Орлеан, Нантакет,  по  всей
Европе, в Марокко и Вест-Индию. Но я редко вспоминаю, что подарила ее Холли,
потому что однажды я решил об этом забыть. У нас произошла бурная  ссора,  и
поднялась эта буря из-за  чудо-клетки,  О.  Д.  Бермана  и  университетского
журнала с моим рассказом, который я подарил Холли.
   В  феврале  Холли  отправилась  путешествовать  с  Мэг,  Расти   и   Жозе
Ибаррой-Егаром. Размолвка наша случилась вскоре после ее возвращения. Кожа у
Холли потемнела, как от йода, волосы выгорели добела, и  время  она  провела
прекрасно.
   - Значит, сперва мы были на Ки-Уэст, и  Расти  там  взъелся  на  каких-то
матросов, не то наоборот - они на него взъелись,  в  общем,  теперь  ему  до
самой могилы носить корсет. Милейшая Мэг тоже угодила в больницу.  Солнечный
ожог первой степени. Отвратительно: сплошные волдыри и вонючая  мазь.  Запах
ее невозможно было вынести. Поэтому мы  с  Жозе  бросили  их  в  больнице  и
отправились в Гавану. Он говорит: "Вот подожди, увидишь Рио"; но на мой вкус
Гавана - тоже место хоть куда. Гид  у  нас  был  неотразимый  -  больше  чем
наполовину негр, а в остальном китаец, и хотя к тем и другим  я  равнодушна,
гибрид оказался ничего. Я даже позволяла ему гладить мне под столом коленки,
он мне, ей-богу, казался довольно забавным. Но однажды вечером он повел  нас
на какую-то порнографическую картину, и что же  ты  думаешь?  На  экране  мы
увидели его  самого.  Конечно,  когда  мы  вернулись  в  Ки-Уэст,  Мэг  была
убеждена, что все это время я спала с Жозе. И Расти - тоже, но он  не  очень
убивался, ему просто интересно было узнать подробности. В общем, пока  мы  с
Мэг не поговорили по душам, обстановка была довольно тяжелая.
   Мы были в гостиной, и, хотя к концу подходил февраль,  елка,  побуревшая,
потерявшая запах, с шарами, сморщенными, как вымя старой коровы, по-прежнему
занимала большую часть комнаты.  За  это  время  появилась  новая  мебель  -
походная койка, и Холли, пытаясь сохранить свой тропический вид, загорала на
ней под кварцевой лампой.
   - И ты ее убедила?
   - Что я не спала с Жозе? Бог мой, конечно. Я просто сказала - но  знаешь,
как на исповеди и с надрывом, -  сказала  ей,  что  меня  интересуют  только
женщины.
   - Не могла же она поверить?
   - Ну да, черта с два не могла! А зачем, по-твоему, она купила эту  койку?
Чего-чего, а огорошить человека я умею.  Миленький,  будь  добр,  натри  мне
мазью спину.
   Пока я этим занимался, она сказала:
   - О. Д. Берман - в городе, слушай, я дала ему журнал с  твоим  рассказом.
Ему понравилось. Он считает, что тебе стоит помочь. Но говорит,  что  ты  не
туда идешь. Негры и дети - кому это интересно!
   - Да уж, наверно, не мистеру Берману.
   - А я с ним согласна. Я два раза прочла рассказ. Одни  сопляки  и  негры.
Листья колышутся. Описания. В этом нет никакого смысла.
   Рука моя, растиравшая по спине мазь, словно вышла из повиновения - ей так
и хотелось подняться и стукнуть Холли.
   - Назови мне что-нибудь такое, - сказал я спокойно, - в чем  есть  смысл.
По твоему мнению.
   - "Грозовой перевал", - сказала она не раздумывая. Совладать  с  рукой  я
уже почти не мог.
   - Глупо. Сравниваешь с гениальной книгой.
   -  Ага,  гениальной,  правда?  "Дикарочка  моя  Кэти".  Господи,  я   вся
изревелась. Десять раз ее смотрела.
   - А-а... - сказал я с облегчением, -  а-а...  -  непростительно  возвышая
голос, - киношка!
   Она вся напряглась, казалось, что трогаешь камень, нагретый солнцем.
   - Всякому приятно чувствовать свое превосходство, -  сказала  она.  -  Но
неплохо бы для этого иметь хоть какие-нибудь основания.
   - Я себя не сравниваю  с  тобой.  Или  с  Берманом.  Поэтому  и  не  могу
чувствовать своего превосходства. Мы разного хотим,
   - А разбогатеть ты не хочешь?
   - Так далеко мои планы не заходят.
   - Судя по твоим рассказам, да. Как будто ты их пишешь и  сам  не  знаешь,
чем они кончатся. Ну так я тебе скажу:  зарабатывай  лучше  деньги.  У  тебя
дорогие фантазии. Вряд ли кто захочет покупать тебе клетки для птиц.
   - Очень жаль.
   - И еще не так пожалеешь, если меня ударишь. Только что ты  хотел,  я  по
руке почувствовала. И опять хочешь.
   Я хотел, и еще как; сердце стучало, руки  тряслись,  когда  я  завинчивал
банку с мазью.
   - О нет, об этом я бы не стал сокрушаться.  Я  жалею,  что  ты  выбросила
столько денег; Расти Троулер - нелегкий заработок.
   Она села на койке, - лицо и голая грудь холодно голубели под кварцем.
   - Тебе понадобится четыре секунды, чтобы дойти отсюда  до  двери.  Я  даю
тебе две.
 
   Я пошел прямо к себе, взял клетку, снес ее вниз и поставил  у  ее  двери.
Вопрос был исчерпан. Вернее, так мне казалось  до  следующего  утра,  когда,
отправляясь на работу, я увидел клетку,  водруженную  на  урну  и  ожидавшую
мусорщика. Презирая себя за малодушие,  я  схватил  ее  и  отнес  к  себе  в
комнату, но эта капитуляция не ослабила моей  решимости  начисто  вычеркнуть
Холли из моей жизни. Я решил, что она "примитивная кривляка",  "бездельница)
и "фальшивая девица", с которой вообще не стоит разговаривать.
   И не разговаривал. Довольно долго. Встречаясь на  лестнице,  мы  опускали
глаза. Когда она входила к Джо Беллу, я тут же уходил.
   Однажды мадам Сапфия Спанелла, бывшая колоратура и страстная любительница
роликовых  коньков,  жившая  на  втором  этаже,  стала  обходить  жильцов  с
петицией,  в  которой  требовала  выселения  мисс  Голайтли  как   "морально
разложившейся личности" и "организатора ночных сборищ, угрожающих здоровью и
безопасности соседей". И хотя подписать ее я отказался, но  в  глубине  души
сознавал, что у мадам Спанеллы есть основания для  недовольства.  Однако  ее
петиция ни к чему не привела, и в конце апреля, теплыми весенними ночами,  в
распахнутые окна снова доносился из квартиры 2 хохот граммофона, топот ног и
пьяный гвалт.
   Среди гостей Холли нередко встречались подозрительные личности, но как-то
раз, ближе к лету, проходя через вестибюль, я  заметил  уж  очень  странного
человека,  который  разглядывал  ее  почтовый  ящик.  Это  был  мужчина  лет
пятидесяти, с жестким, обветренным лицом и серыми  несчастными  глазами.  На
нем была старая серая шляпа,  в  пятнах  от  пота,  и  новенькие  коричневые
ботинки;  дешевый  летний  бледно-голубой  костюм  мешковато  сидел  на  его
долговязой фигуре. Звонить Холли он, по-видимому,  не  собирался.  Медленно,
словно читая шрифт Брайля, он водил пальцем по тисненым буквам ее карточки.
   В тот же вечер, отправляясь ужинать, я увидел  его  еще  раз.  Он  стоял,
прислонившись к дереву на другой стороне улицы, и глядел на  окна  Холли.  У
меня возникли мрачные подозрения. Кто он? Сыщик? Или член шайки, связанный с
ее приятелем по Синг-Сингу - Томато? Во мне проснулись самые нежные  чувства
к Холли. Да и простая порядочность требовала,  чтобы  я  на  время  забыл  о
вражде и предупредил ее, что за ней следят.
   Я направился  в  "Котлетный  рай"  на  углу  Семьдесят  девятой  улицы  и
Мэдисон-авеню и, пока не дошел до первого перекрестка, все время  чувствовал
на себе взгляд этого человека. Вскоре я  убедился,  что  он  идет  за  мной.
Оборачиваться для этого не пришлось - я  услышал,  как  он  насвистывает.  И
насвистывает жалобную ковбойскую песню, которую иногда пела Холли: "Эх, хоть
раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским  погулять  бы  мне".  Свист
продолжался, когда я переходил Парк-авеню, и потом, когда я шел по  Мэдисон.
Один раз перед светофором я взглянул на него исподтишка  и  увидел,  что  он
наклонился и гладит тощего шпица. "Прекрасная у вас  собака",  -  сказал  он
хозяину хрипло и по-деревенски протяжно.
   "Котлетный рай" был пуст. Тем не менее он сел у стойки рядом со мной.  От
него пахло табаком и потом. Он заказал чашку кофе, но даже не притронулся  к
ней, а продолжал жевать зубочистку и разглядывать  меня  в  стенное  зеркало
напротив.
   - Простите, пожалуйста, - сказал я зеркалу, - что вам нужно?
   Вопрос его не смутил, казалось, он почувствовал облегчение от того, что с
ним заговорили.
   - Сынок, - сказал он. - Мне нужен друг.
   Он вытащил бумажник. Бумажник был потертый, заскорузлый,  как  и  кожа  у
него на руках, и почти распадался на части; так же истерта была  поломанная,
выцветшая фотография, которую он мне протянул. С нее глядели  семеро  людей,
стоящих на террасе ветхого  деревянного  дома,  -  все  они  были  дети,  за
исключением самого этого  человека,  который  обнимал  за  талию  пухленькую
беленькую девочку, заслонявшую ладошкой глаза от солнца.
   - Это я, - сказал он, указывая на себя. -  Это  она...  -  И  он  потыкал
пальцем в пухленькую девочку. - А этот  вон,  -  добавил  он,  показывая  на
всклокоченного дылду, - это брат ее, Фред.
   Я посмотрел на "нее" еще раз; да, теперь я уже мог узнать  Холли  в  этой
щурившейся толстощекой девчонке. И я сразу понял, кто этот человек.
   - Вы - отец Холли.
   Он заморгал, нахмурился.
   - Ее не Холли зовут. Раньше ее звали Луламей Барнс. Раньше, - сказал  он,
передвигая губами зубочистку, - пока я на ней не  женился.  Я  ее  муж.  Док
Голайтли. Я лошадиный доктор, лечу животных. Ну, и фермерствую помаленьку. В
Техасе, под Тьюлипом. Сынок, ты почему смеешься?
   Это был нервный смех. Я глотнул воды и поперхнулся, он постучал  меня  но
спине.
   - Смеяться тут нечего, сынок.  Я  усталый  человек.  Пять  лет  ищу  свою
хозяйку. Как пришло письмо от Фреда с ее адресом, так я сразу взял билет  на
дальний автобус. Ей надо вернуться к мужу и к детям.
   - Детям?
   - Они же дети ей! - почти выкрикнул он.
   Он имел в виду остальных четырех  ребят  на  фотографии:  двух  босоногих
девочек и двух мальчиков в комбинезонах. Ясно - этот человек не в себе.
   - Но Холли не может быть их матерью. Они старше ее. Больше.
   - Слушай, сынок, - сказал он рассудительно. - Я не  говорю,  что  они  ей
родные дети. Их собственная незабвенная мать - золотая была женщина,  упокой
господь ее душу, - скончалась в тридцать шестом  году,  четвертого  июля,  в
День независимости. В год засухи. На Луламей я женился в тридцать восьмом  -
ей тогда шел четырнадцатый год. Обыкновенная  женщина  в  четырнадцать  лет,
может, и не знала бы, на  что  она  идет.  Но  возьми  Луламей  -  она  ведь
исключительная женщина. Она-то распрекрасно знала, что делает, когда обещала
стать мне женой и матерью моим детям. Она нам всем сердце разбила, когда  ни
с того ни с сего сбежала из дому.
   Он отпил холодного кофе и посмотрел на меня серьезно и испытующе.
   - Ты что, сынок, сомневаешься? Ты мне не веришь, что  я  говорю  все  как
было?
   Я верил. История была слишком невероятной, чтобы в нее не поверить,  и  к
тому же согласовывалась с первым впечатлением  О.  Д.  Бермана  от  Холли  в
Калифорнии: "Не  поймешь,  не  то  деревенщина,  не  то  сезонница".  Трудно
упрекнуть Бермана за то, что  он  не  угадал  в  Холли  малолетнюю  жену  из
Тьюлипа, Техас.
   - Прямо сердце разбила, когда ни с того ни с  сего  убежала  из  дому,  -
повторил лошадиный доктор. - Не было у  ней  причины.  Всю  работу  по  дому
делали дочки. А  Луламей  могла  сидеть  себе  посиживать,  крутиться  перед
зеркалом да волосы мыть. Коровы свои, сад свой, куры, свиньи...  Сынок,  эта
женщина прямо растолстела. А брат ее вырос, как великан. Совсем не такие они
к нам пришли. Нелли, старшая моя дочка, привела их  в  дом.  Пришла  однажды
утром и говорит: "Папа, я там в кухне заперла двух побирушек. Они  на  дворе
воровали молоко и индюшачьи яйца". Это Луламей и Фред. До чего же  они  были
страшные - ты такого в жизни не видел.  Ребра  торчат,  ножки  тощие  -  еле
держат, зубы шатаются - каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от  ТБЦ,
отец - тоже, а детишек - всю ораву - отправили жить к разным дрянным  людям.
Теперь, значит, Луламей с Фредом оба жили у каких-то поганых людишек,  милях
в ста от Тьюлипа. Оттуда ей было с чего бежать, из ихнего дома. А  из  моего
бежать ей было не с чего. Это был ее дом. - Он  поставил  локти  на  стойку,
прижал пальцами веки и вздохнул. - Поправилась она  у  нас,  красивая  стала
женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла - всегда
скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал.
Ворона ей приручил, научил говорить  ее  имя.  Показал  ей,  как  на  гитаре
играют. Бывало, погляжу на нее - и  слезы  навертываются.  Ночью,  когда  ей
предложение делал, я плакал, как маленький. А она  мне  говорит:  "Зачем  ты
плачешь, Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не  женилась".  Ну,  а  я
засмеялся и обнял ее - крепко: ни разу еще не женилась! -  Он  усмехнулся  и
стал опять жевать зубочистку. - Ты мне не говори,  что  этой  женщине  плохо
жилось, - сказал он запальчиво. - Мы на нее чуть не молились. У ней и дел-то
по дому не было. Разве что съесть кусок пирога. Или причесаться, или послать
кого-нибудь за этими самыми журналами. К нам их на сотню долларов приходило,
журналов. Если меня спросить -  из-за  них  все  и  стряслось.  Насмотрелась
картинок. Небылиц начиталась. Через это она и начала ходить по  дороге.  Что
ни день, все дальше уходит.  Пройдет  милю  -  и  вернется.  Две  мили  -  и
вернется. А один раз взяла и не вернулась. - Он снова прикрыл пальцами веки,
в горле у него хрипело. - Ворон ее  улетел  и  одичал.  Все  лето  его  было
слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: "Луламей,
Луламей!"
   Он сидел сгорбясь,  словно  прислушиваясь  к  давно  смолкшему  вороньему
крику. Я отнес наши чеки в кассу. Пока я расплачивался, он ко  мне  подошел.
Мы вышли вместе и двинулись к Парк-авеню.  Был  холодный,  ненастный  вечер,
раскрашенные полотняные навесы хлопали на ветру. Я первым нарушил молчание:
   - А что с ее братом? Он не ушел?
   - Нет, сэр, - сказал он, откашлявшись. - Фред с нами  жил,  пока  его  не
забрали в армию. Прекрасный малый. Прекрасно обращался с лошадьми.  Тоже  не
мог понять, что с ней стряслось, с чего она вздумала всех нас  бросить  -  и
брата, и мужа, и детей. А в армии он стал получать от нее  письма.  На  днях
прислал ее адрес. Вот я за ней и приехал. Я ведь знаю - она жалеет, что  так
поступила. Я ведь знаю - ей хочется домой.
   Казалось, он просит, чтобы я подтвердил его слова. Я сказал,  что  Холли,
наверно, с тех пор изменилась.
   - Слушай, сынок, - сказал он, когда мы  подошли  к  подъезду.  -  Я  тебе
говорил, что мне нужен друг. Нельзя ее так  ошарашить.  Поэтому-то  я  и  не
торопился. Будь другом, скажи ей, что я здесь.
   Мысль познакомить мисс Голайтли с ее мужем показалась мне  заманчивой.  А
взглянув наверх, на ее освещенные окна, я подумал, что еще приятнее было  бы
полюбоваться на то, как техасец станет пожимать руки ее друзьям - Мэг, Расти
и Жозе, - если они тоже здесь. Но гордые, серьезные глаза Дока Голайтли, его
шляпа в пятнах от пота заставили меня устыдиться этих мыслей,
   Оп вошел за мной и приготовился ждать внизу.
   - Прилично я выгляжу? - шепнул он, подтягивая узел галстука.
   Холли была одна. Дверь она открыла сразу; она собиралась уходить -  белые
атласные туфельки и запах духов выдавали ее легкомысленные намерения.
   - Ну, балда, - сказала она, игриво шлепнув меня сумочкой,  -  сейчас  мне
некогда мириться. Трубку мира выкурим завтра, идет?
   - Конечно, Луламей. Если ты еще будешь здесь завтра.
   Она сняла темные очки и прищурилась.  Глаза  ее  были  словно  расколотые
призмы; голубые, серые, зеленые искры - как в осколках хрусталя.
   - Это он тебе сказал, - прошептала она дрожащим голосом.  -  Прошу  тебя!
Где он?
   Она выбежала мимо меня на лестницу.
   - Фред! - закричала она вниз. - Фред, дорогой!  Где  ты?  Я  слышал,  как
шагает вверх по лестнице Док Голайтли. Голова его показалась над перилами, и
Холли отпрянула - не от испуга, а как будто от разочарования. А он уже стоял
перед ней, виноватый и застенчивый.
   - Ах ты господи, Луламей, - начал он и замолк, потому что Холли  смотрела
на него пустым взглядом, словно не узнавая. - Ой, золотко, - сказал он, - да
тебя здесь, видно, не кормят.  Худая  стала.  Как  раньше.  Вся,  как  есть,
отощала.
   Холли притронулась к обросшему щетиной подбородку, словно  не  веря,  что
видит его наяву.
   - Здравствуй, Док, - сказала  она  мягко  и  поцеловала  его  в  щеку.  -
Здравствуй, Док, - повторила она радостно, когда он поднял ее в воздух, чуть
не раздавив в своих объятиях.
   - Ах ты боже мой! - И он засмеялся с облегчением. - Луламей!  Слава  тебе
господи.
   Ни он, ни она не обратили на меня внимания, когда я протиснулся мимо  них
и пошел к себе в комнату. Казалось, они не заметили и мадам Сапфии Спанеллы,
когда та высунулась из своей двери и заорала:  "Тише,  вы!  Позорище!  Нашла
место развратничать".
 
   - Развелась с ним? Конечно, я с ним не  разводилась.  Мне-то  было  всего
четырнадцать. Брак не мог считаться законным. - Холли пощелкала  по  пустому
бокалу. - Мистер Белл, дорогой, еще два мартини.
   Джо Белл - мы сидели у него в баре - принял заказ неохотно.
   - Раненько вы взялись напиваться, - заметил он, посасывая таблетку.
   На черных часах позади стойки не было еще и двенадцати, а мы  уже  выпили
по три коктейля. 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0437 сек.