Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Олеша - Расскaзы

Скачать Юрий Олеша - Расскaзы

 
     ЦЕПЬ
 
 Студент Орлов ухаживал за моей сестрой Верой,
 
 Он  приезжал  на  дачу  на  велосипеде.  Велосипед  стоял  над
цветником,  прислоненный к борту веранды.  Велосипед был рогат.
 
 Студент  снимал со щиколоток  сверкающие  зажимы,  нечто вроде
шпор без звона, и бросал их на деревянный  стол.  Затем студент
снимал фуражку с небесным околышем и вытирал лоб платком.  Лицо
у него было  коричневое, лоб белый, голова бритая,  радужная, с
шишкой.  Студент не видел меня.  Я видел все.  Он не говорил со
мной ни слова.
 
 Деревянный  стол  был  морщинист,  на  столе  стоял  горшок  с
цветами,  студент дул в цветы,  цветы  отворачивались.  Студент
смотрел вдаль и видел синий околыш моря.
 
 - Блерио  перелетел  через Ламанш,- сказал я.  Я был еще в том
возрасте,   когда   человек,   прежде  чем  произнести   фразу,
проглатывает слюну.
 
 - Перелетел, - сказал студент.
 
 И снова молчание.
 
 Я не имею права  участвовать  в жизни мира.  Мне даже совестно
выражаться так умно:  Блерио....Ламанш...  Студент  вынимает из
горшка стебель, на котором две  распустившиеся  гвоздики и один
бутон.  Бутон он откусывает.  Бутон туг, блестящ,  цилиндричен,
похож на  пулю.  Студент  втягивает  щеки и  стреляет  бутоном.
Попадает в велосипед.  в спицу.  Колесо звучит как арфа.
 
 -   У   аэроплана   колеса   велосипедные?  -   спрашиваю   я.
Велосипедные,- это я знаю отлично.  Но мне кажется, что студент
глуп.  Я уверен,  что я гораздо  более, чем он,  осведомлен  по
части  авиации.  Но  мне  неловко  признать  это,  и  я  считаю
необходимым дать студенту возможность оказаться более сведущим.
 
 - Велосипедные,- говорит студент.
 
 Тут треугольник:  велосипед, студент, я.
 
 Я краснею:  мне  хочется все время  говорить о  велосипеде,  я
чувствую, что это стыдно, краска заливает мне лицо.  Он дубина,
студент,- я это знаю.  Я вижу его насквозь.
 
 - Гусь твой Сева, - сказал папа Вере.
 
 Действительно,   Сева   гусь.  Но  что   делать?  Он   владеет
велосипедом.  И я  кривляюсь,  лицемерю,  Меня  лихорадит в его
присутствии.
 
 Я хочу сказать:
 
 - Всеволод Васильевич, разрешите мне покататься.  Недалеко, по
дорожке.  Потом я заверну к калитке.  Там  ровная  поверхность.
Я  проеду  осторожно.  Или  даже  не надо к  калитке.  Довольно
будет и по дорожке.
 
 Так  я  хочу  сказать.  Даже  брови   поднимаются   от  стыда.
Опершись локтями на стол, я опускаю брови при помощи пальцев.
 
 Вчера мне  разрешено  было  покататься.  Нельзя же так  часто.
Попрошу завтра.  Или даже послезавтра.
 
 Я смотрю на велосипед.  Каждую минуту  студент  может  поймать
мой взгляд, Тогда я чуть-чуть, незаметно, на одну линию подниму
взгляд  и буду  смотреть  на  лозу.  На ней  повисла  кошка.  В
полной  тишине  висит  среди  листьев  белая  маленькая  кошка,
сибирская,  пушистая - о, почти пернатая!  -  представительница
знатного рода, ставшая босячкой.
 
 Студент увидел кошку.
 
 - Ах, ты дрянь!  - сказал он.- Виноград ест.
 
 Никогда не едят кошки  винограда.  И виноград  этот дикий.  Но
студент  встает,-  и  я  не  заступаюсь.  Напротив,  я  прыгаю.
Студент  отдирает  кошку  от  виноградной  стены и  швыряет  за
перила.
 
 Студент  спускается в сал Сейчас вернется с купанья Вера.  Вот
она появляется за проволочной  изгородью.  Ускоряет шаг, увидев
своего  гуся;  бежит.  Вот  они  встретились,   она  складывает
розовый зонт.
 
 Студент сказал:
 
 - Можно!
 
 Из  кожаной   сумки,   прикрепленной   под  седлом,  я  достал
французский  ключ, Я  поворачивал  винт и  опускал  седло.  Как
прохладны  фибровые  ручки руля!  Я веду машину по ступенькам в
сад.  Она   подпрыгивает,   звенит.  Она   кивает   фонарем.  Я
поворачиваю  ее.  Вспыхивает  на переднем  стволе рамы  зеленая
марка фирмы.  Движение,- и марка исчезает, как ящерица.
 
 Я еду.
 
 Так хрустит  гравий; так бежит под взглядом  сверху  шина; так
калитка  норовит  попасть под плечо, как костыль;  так лежит на
дороге  какая-то  гайка,  пушистая от ржавчины,- так начинается
путешествие!
 
 Движение  происходит как бы по биссектрисе между  стремительно
суживающимися сторонами чела.
 
 В глаз попала  мушка.  О, почему это  случилось?  Так громадно
пространство, по которому несусь я, так быстро мое движение - и
надо ж...  И надо ж двум, совершенно  несогласованным движениям
- моему и  насекомого  -  столкнуться  в таком  небольшом  моем
глазу!
 
 Поле зрения становится горьким.  Я зажмуриваю глаз так сильно,
что бровь  касается  щеки,- руль выпустить  нельзя,- я стараюсь
поднять веко, оно трепещет...  Я торможу,  схожу, машина лежит,
педаль  еще  вертится,  я  раскрываю  глаз   пальцами,   яблоко
повернуто книзу, и я вижу алое ложе века.
 
 Почему насекомое, попав в глаз, немедленно  гибнет?  Неужели я
выделяю ядовитые соки?
 
 И вновь я качу.
 
 Птица улетает из-под самого колеса - в последнюю долю секунды.
Не  боится.  Это  мелкая  птица.  А  голубь  не  улетает  даже.
Голубь  просто  отходит  в  сторону,  даже  не  оглядываясь  на
велосипедиста.
 
 Бег  велосипеда  сопровождается  звуком,  похожим на  жарение.
Иногда  как  будто  взрывается  шутиха.  Но это не  важно.  Это
подробности,  которых можно  наворотить  сколько угодно.  Можно
сказать о коровах,  распертых  изнутри  костяком и напоминающих
шатры.  Или о коровах в белых замшевых масках.  Важно то, что я
потерял   передаточную  цепь.  Без  нее  на  велосипеде  ездить
нельзя.  На  полном  ходу  слетела  передаточная  цепь, и я это
заметил слишком поздно.
 
 Она лежит на дороге.  Нужно вернуться и подобрать.  Ничего тут
страшного  нет.  Страшного тут нет ничего.  Я иду и веду машину
за  фибровую   ручку.  Педаль  толкает  меня  под  колено.  Три
мальчика, три  неизвестных  мне мальчика  бегут по краю оврага.
Они убегают, позлащенные солнцем.  Блаженная слабость возникает
у меня  внизу  живота.  Я понимаю:  мальчики  нашли  цепь.  Это
неизвестные  мальчики,  бродяги.  Вот они уже  бегут в  глубине
ландшафта.
 
 Так произошло несчастье.
 
 И мне представляется:
 
 ...Я  возвращаюсь  на дачу, как ни в чем не бывало.  Я привожу
пришедший  в  негодность  велосипед  и  прислоняю  его к  борту
веранды.  Пьют чай:  папа,  мама, Вера и студент  Орлов.  К чаю
дан пирог со сливами.  Это  плоский  сиреневый  круг.  Мы сидим
напротив  друг друга:  я и студент  Орлов.  Ситуация  такая:  у
студента  был  велосипед, и я этот  велосипед  испортил.  Можно
усилить:  у студента  была  жена, и я выбил ей глаз.  Наступает
вечер.  Так  я  представляю  себе:  наступает  вечер,  приносят
лампу, у мамы на груди, на стеклярусе образуется лунная дорога.
Студент встает, говорит:
 
 - Я поехал.
 
 Идет к велосипеду.
 
 Потом гробовая тишина.
 
 Нет, не тишина...  В  действительности  Вера  говорит  что-то,
мама тоже говорит, но уже в сознании  моем  существует  тишина.
Студент нагнулся над велосипедом, и я предчувствую,  как сейчас
повернется  в мою  сторону  его  голова,-  и уже  между  мной и
студентом протягивается тишина.
 
 - Где передача?  - спрашивает студент,
 
 - Какая передача?  - спрашиваю я,
 
 - Как какая?
 
 - Какая?
 
 - Потерял?
 
 - Никакой  передачи не было,- говорю я.- Я ездил без передачи.
Разве была передача?
 
 - Он  сошел с ума, -  говорит  папа.  -  Смотрите,  он сидит с
высунутым языком.
 
 Тишина.  Я сижу с высунутым языком.
 
 Так мне  представляется.  Законным путем нельзя  выпутаться из
несчастья.   Остается    одно:   нарушить    закон.   Я   решаю
действовать, как во сне.  И приходит из глубины  воспоминание о
страшном, изредка повторяющемся  сновидении:  я убиваю маму.  Я
встаю.  Вера  закрывает  лицо руками.  Мама как бы оседает вся,
делается толще, лишается шеи.
 
 Так мне представляется.
 
 Я не могу вернуться домой.
 
 Сейчас меня хватятся.
 
 Я  отправляюсь  на  дачу  к  Гурфинкелям.  Гриша   Гурфинкель,
который  со мной в одном  классе,  должен  мне  помочь.  Я буду
плакать,  знаменитый  хирург,  профессор  Гурфинкель,  пожалеет
меня, Малокровный  мальчик будет плакать и биться в присутствии
великого  доктора.  Ну,  сколько  может  стоить  передача?  Они
дадут мне...  Мы купим передачу.
 
 И я пошел.  Чужая жена с выбитым  глазом  волочилась  за мной.
Мы оглядывались:  не началась ли погоня?
 
 Но  Гурфинкелей  нет,  они  уехали.  Они  уезжали  в Шабо,  на
виноград.  Я ухожу.  Возле лавки, где продаются прохладительные
напитки, собралась толпа.  И я слышу слово "Уточкин".
 
 Стоит  автомобиль.  Страшный   автомобиль.  Я  его  уже  видел
однажды.  Он пролетал  Ланжероновской улицей, производя грохот,
подобный  пальбе,  дымясь...  Он не  катился,  он как бы  несся
прыжками.
 
 Это -  автомобиль,  не  имеющий на моторе  покрышки,  грязный,
блестящий маслом, из него каплет, в нем шипит.
 
 Уточкин пьет в лавке прохладительный напиток.  Толпа говорит о
великом  гонщике.  "Уточкин",-  говорят.  "Рыжий",-  говорят  и
вспоминают, что он заика.
 
 Толпа  раздается.  Выходит  великий гонщик.  Без шапки.  И еще
какие-то   люди  с  ним.  Тоже  рыжие.  Он  идет   впереди.  На
велодроме он победил Петерсона, Бадера.
 
 (Он  считается  - чудак.  Отношение  к нему -  юмористическое.
Неизвестно   почему.  Он  одним  из  первых   стал   ездить  на
велосипеде, мотоцикле, автомобиле, одним из первых стал летать.
Смеялись.  Он упал в  перелете  Петербург  - Москва,  разбился.
Смеялись.  Он был чемпион, а в Одессе  думали, что он городской
сумасшедший.)
 
 Я смотрю на Уточкина,
 
 Он одет в нечто, напоминающее  мешок, испачканное,  блестящее,
разрезанное наверху.  Он доедает кремовое пирожное.  Руки его в
кожаных  рукавицах.  Пирожное  рассыпается  по  рукавицам,  как
сирень.  Персидская  сирень  на губах у него, на щеке.  Заводят
мотор,  который   начинает   стрелять,  как  пушка,   местность
трясется,  поднимается  вихрь.  Я падаю  вместе с  велосипедом.
Хватаюсь  за спицы.  Какую-то  букву  напоминает  мне  страшный
автомобиль:  не то Ф, не то Б, положенное на спину.
 
 Уточкин поднимает меня.
 
 В хаосе  происходит  тихая,  сентиментальная  сцена:  я хватаю
руку  в  перчатке  с  раструбом,   рассказываю  обо  всем,  что
случилось со мной:  о студенте, о велосипеде, о катастрофе...
 
 Затем  мой  велосипед  ставят  поперек   автомобиля.  Страшная
машина  получает  прозрачное  украшение.  Пять  человек,  в том
числе и я, садятся на брюхо буквы Б.  О, индустриальная сказка!
Ничего  не  помню!  Ничего  не  знаю!  Помню  только:  рейс наш
сопровождался  тем, что вдоль  дороги все  собаки  вставали  на
дыбы.
 
 Я, конечно,  не умру, я буду жить и потом, и после  этого дня,
завтра и  долго-долго.  Ничто не  изменится, я буду  попрежнему
мальчиком,  будет студент Орлов, и драма с передачей  окончится
легко  и   безболезненно...  Но  сейчас...  Сейчас  я  нахален,
высокомерен и жесток.  Куда я мчусь?  Я мчусь наказывать  маму,
папу, Веру,  студента...  Если бы они сейчас  стали  умирать на
глазах у меня, я воскликнул бы со смехом;  "Смотрите,  Уточкин.
Ха-ха-ха.  Они  умирают...  Мы на  машине,  черные...  Кто  там
сказал  "любовь,  послушание,  жалость"?  Не знаем, не знаем, у
нас -  цилиндры,  бензин,  протекторы...  Мы  мужчины.  Вот  он
великий мужчина:  Уточкин!  Мужчина едет наказывать папу".
 
 Мы  останавливаемся  у калитки.  Идем.  Впереди идет  Уточкин.
Мы с  велосипедом  бежим сзади.  Мотор  стреляет все время.  На
дальних  дачах  сбегаются к калиткам люди и слушают  отдаленную
канонаду.
 
 Уточкин и студент встречаются лицом к лицу,
 
 Окружающие ничего не понимают.
 
 Я уехал  ведь с  нежным  позваниванием.  Какой я был  кроткий,
послушный!  Я просил.  Мне разрешили.  Это было час тому назад.
И вдруг я появился с грозой, с молниями, с призраком!  Дерзкий!
Неукротимый!
 
 - Нельзя обижать ребенка,- сказал студенту Уточкин, заикаясь и
 морщась:  - Зачем вы обидели  ребенка ?  Будьте добры, отдайте
 ему передачу.
 
 А кончается тем, что автомобиль отпрыгивает от дачи, и студент
 Орлов кричит вслед улетающей буре.
 
 - Свинья!  Шарлатан!  Сумасшедший!
 
 Это  рассказ  о  далеком  прошлом.  Мечтой  моей  было:  иметь
велосипед.  Ну вот, теперь я стал взрослым.  И вот, взрослый, я
говорю себе,  гимназисту:  "Ну, что ж, требуй теперь.  Теперь я
могу отомстить за себя.  Высказывай заветные желания".  И никто
не отвечает мне, Тогда я опять говорю;
 
 - Посмотри на меня, так  недалеко  удалился я от тебя,- и уже,
смотри;  я  набряк,  переполнился...  Ты был  ровесником  века.
Помнишь?  Блерио  перелетел  через  Ламанш?  Теперь  я  отстал,
смотри, как я отстал, я семеню - толстяк на коротких  ножках...
Смотри, как мне трудно бежать, но я бегу, хоть задыхаюсь,  хоть
вязнут ноги,- бегу за гремящей бурей века!
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1151 сек.