Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Олеша - Расскaзы

Скачать Юрий Олеша - Расскaзы

 
 
     ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛ
 
 Я - маленький гимназист.
 
 Когда я вырасту, я буду таким, как господин Ковалевский.
 
 Этого требует от меня вся семья.
 
 Я  буду  инженером  и  домовладельцем.  Распахнута   балконная
дверь.  Слышен шум порта.  На балконе растет олеандр из зеленой
кадки.  Господин  Ковалевский  приехал к нам обедать.  Он стоит
на  фоне   балконной   двери,   черный,  как  тень,  на  тонких
расставленных ногах.  Мой папа - акцизный чиновник,  обедневший
дворянин,  картежник.  Мы бедны, но  принадлежим  к порядочному
кругу.  Мой папа остался  барином, как и был:  от него никто не
отвернулся.
 
 Я   вхожу   в   гостиную,   чтобы   приветствовать   господина
Ковалевского.  Я  иду,  маленький,  согбенный,  ушастый,  - иду
между    собственных   ушей.   Сзади   идет   папа.   Он   меня
демонстрирует.  Я -  вундеркинд.  Гость  протягивает  мне руку,
которая кажется мне пестрой, как курица.
 
 Папа  знает  в  точности,   как  должен  жить  я,  чтобы  быть
счастливым:  то  есть  быть  богатым,  независимым  и  занимать
положение  в обществе.  Как  господин  Ковалевский.  Свою жизнь
папа считает  несчастной.  Как всякий  промотавшийся  барин, он
считает  себя  униженным  и  оскорбленным.  Все прошло,  поздно
жалеть, жизнь  прожита.  Но что ж, пусть,  хорошо!  Зато у него
есть  план  местности,   которая  осталась   позади.  На  плане
обозначены пункты катастроф,  пропасти и преграды.  Кроме плана
собственной  жизни,  имеется также  приблизительный  план жизни
господина  Ковалевского.  Их нетрудно сравнить - эти два плана.
И  вот  произведено   сравнение,   сглаживание,   выравнивание,
накладывание  одной  части на другую, - отмечены  совпадения  и
разрывы.  В  результате   всего  получился  план  той  жизни  -
идеально  удачной жизни, - которую мог бы прожить папа, если бы
судьба  положила ему быть  счастливым.  Но жизнь не повторяется
дважды.  Что   делать  с  планом?  Передать   его  сыну.  Таким
образом,  для  руководства   предлагается   мне  план,  который
разработан отцом моим на основе зависти, раздражения, на основе
учета  свойственных  только ему мечтаний и  способностей.  Этот
план  предлагается как лучший, и я не имею права обсуждать его.
 
 Папа  понимает  разницу между собой и господином  Ковалевским.
Она - огромна, и самому папе уже никогда не  укоротить  ее.  Но
вот вхожу я, и папа говорит:
 
 - Дося - первый ученик.
 
 Это  значит:  я одолел одну из тех  преград,  которые на плане
папиной жизни обозначены знаком катастрофы.
 
 Я - первый  ученик.  Я моложе  своих  сверстников  и умнее их.
Это очень важно.  Господина Ковалевского это должно покоробить.
Я -  тихоня,  и  характер  у меня  замкнутый.  Даже  то,  что я
малокровный, поднимает папины шансы в соревновании с господином
Ковалевским.  Пусть  он  знает,  что у  меня  есть  все  данные
выбиться в люди.  Замкнутый характер, прилежание,  малокровие -
многообещающие    обстоятельства.   Я,    оказывается,    вношу
неожиданную и блестящую поправку в план идеально-удачной жизни:
малокровие!
 
 Мы стоим против друг друга:  я - гимназист  второго  класса, и
господин  Ковалевский - инженер,  домовладелец  и  председатель
чего-то.
 
 Я поднимаю глаза и вижу бороду.
 
 Она русая, большая, вьющаяся кольцом.  В тени ее, как дриада в
лесу ютится орден.
 
 Ныне оглядываюсь я - и не вижу бород!
 
 Бородатых нет!
 
 Мы были  маленькими  гимназистами,  у нас были отцы,  дедушки,
дяди, старшие братья.  Это была галерея  примеров.  Нас вели по
этому  коридору,  повертывая наши головы то в одну, то в другую
сторону, и шопотом произносили имена дядь, двоюродных  братьев,
великих родственников и великих знакомых.
 
 Над детством нашим стояли  люди-образцы.  Инженеры и директора
банков,  адвокаты и  председатели  правлений,  домовладельцы  и
доктора.  Японская   война,  подвиг  рядового   Рябова,  первый
кинематограф,   двухсотлетие   Полтавской   победы,   еврейские
погромы,  генерал  Каульбарс,  убийство  королевы  Драги, - вот
знаки моего детства, И, кроме того, люди-образцы, люди-примеры,
бородатые женихи моей мечты, бороды, бороды, бороды...
 
 Одни   были   расчесаны   на-двое.  У   этих,  у   обладателей
расчесанных  на-двое  бород, губы были  румяны,  улыбающиеся  -
цвета семги - губы жуиров и развратителей гимназисток.
 
 Были бороды седые,  длинные и суживающиеся  книзу, как меч.  У
таких  бородачей  брови были  сдвинуты и насуплены,  и эти люди
были совестью поколения.
 
 Были  бороды  короткие  и  широкие.  Их  держали  в  кулаках -
могучие бороды путейцев и генералов!
 
 Я буду таким, как господин Ковалевский.
 
 У меня вырастет борода.
 
 Мы  оба в  форменной  одежде:  гимназист  и  чиновник.  Он - в
черном мундире, я - в серой куртке.
 
 О, серая  куртка  гимназиста!  Ты не  облегла  меня, ты стояла
вокруг  моего  туловища  и была выше его, и плечи  твои  ничего
общего с моими  плечами не имели!  Ты окружала  меня - твердая,
широкая и неподвижная, как спинка стула!
 
 Я - маленький  гимназист в платье на вырост.  Мы оба в форме -
я и господин  Ковалевский;  мы - звенья одной  большой цепи; на
нас  бляхи,  петлицы,  гербы;  мы - люди  регламентированные  -
гимназист и чиновник.
 
 - Здравствуйте, господин Ковалевский, - говорю я.
 
 -  А!  -  восклицает  господин  Ковалевский,  -  здравствуйте,
 молодой человек красивой наружности и ловкого телосложения.
 
 А затем после паузы говорит папа.  Он говорит:
 
 - Дося будет инженером.
 
 Тут я должен  был бы  возразить:  будущие  инженеры  учатся  в
 реальных училищах.  Зачем же вы определили меня в гимназию?
 
 Я должен быть  инженером и должен,  кроме того, знать  латынь.
Как же можно без  латыни ?  Да, но  инженеру  не нужна  латынь!
Да, но ты - способный, ты должен все знать и все уметь,  ловить
всех  зайцев,  опережать  сверстников,  быть самым  прилежным и
тихим,  потому  что папа твой еще до твоего  рождения  проиграл
состояние  в карты  и  хочет  теперь  отыграться.  В день  моих
именин мне подарили готовальню.
 
 Пусть Дося чертит.
 
 А я даже не знал, что есть такое слово - готовальня1
 
 И я стал  чертить,  испытывая  муки  творчества,  которые были
бесполезны, унылы и никак не могли бы  вознаградиться  успехом,
потому  что  в  той  части  мозга,  где  у  будущего   инженера
сосредоточена  склонность к черчению, у меня было слепое место.
Я ощущал  научную  невозможность  привести в  движение  то, что
отсутствовало вовсе; сознание это превращалось в боль во лбу, в
тяжесть, давившую на лобные кости.
 
 В бархатном ложе лежит, плотно сжав ноги, холодный, сверкающий
 циркуль.
 
 У  него  тяжелая   голова.  Я  намереваюсь   поднять  его.  Он
неожиданно  раскрывается  и производит  укол в руку.  Я держу в
кулаке одну его ногу.  Подвижность его стремительней  всех моих
суждений.  Даже предупредительных рефлексов.  Я подношу руку ко
рту,   чтобы   слизать   кровь,   -  и  не   успеваю   подумать
"осторожно"...  Циркуль уже  повернулся  в кулаке, и вот он уже
смотрит  страшным  острием  прямо мне в глаз, - и я не понимаю,
что происходит:  что это?  что это за блеск?  что это за точка,
которую я не могу  постигнуть  физически  и которая  грозит мне
смертью?
 
 Я разжимаю кулак.  Циркуль стоит на столе, оглядывается, идет,
останавливается  и рушится на голову,  раскрыв  ноги.  Я должен
напороться на них обоими зрачками сразу.
 
 Ныне оглядываюсь:  все инженеры вокруг меня!
 
 Ни одного домовладельца - все инженеры.
 
 И я среди них - писатель.
 
 И никто не требует, чтобы я был инженером.
 
 Мне много говорили о  справедливости.  Мне говорили:  нищета -
добродетель,   заплатанное   платье   прекрасно,   нужно   быть
справедливым.  Нужно быть добрым и не презирать  бедных.  Когда
произошла революция, передо мной встала величайшая человеческая
справедливость - торжество  угнетенного класса.  Тогда я узнал,
что не всякое заплатанное платье прекрасно и не всякая нищета -
добродетель.  Тогда я узнал,  что  справедливо  только  то, что
помогает    раскрепощению    угнетенного    класса.   Об   этой
справедливости  ни слова не сказали  мне те, кто учил меня, как
жить.  Я должен  постичь ее сам - умом, а что  вколотили  в мой
ум?  Мечту о  богатстве,  о том, что нужно  заставить  общество
склониться перед собой.
 
 Я хватаю в себе  самого  себя,  хватаю  за  горло  того  меня,
которому вдруг хочется  повернуться и вытянуть руки к прошлому.
 
 Того меня, который думает, что расстояние между нами и Европой
есть  только  географическое  расстояние.  Того  меня,  который
думает,  что  все,  что  происходит,  есть  только  его  жизнь,
единственная  и  неповторимая,  всеобъемлющая  моя жизнь, своим
концом прекращающая все существующее вне меня.
 
 Я хочу  задавить в себе второе "я" третье, и все "я",  которые
выползают из прошлого.
 
 Я хочу уничтожить в себе мелкие чувства.
 
 Если я не могу быть инженером стихий, то я могу быть инженером
человеческого материала.
 
 Это звучит  громко ?  Пусть.  Громко я кричу:  Да  здравствует
реконструкция  человеческого материала, всеобъемлющая инженерия
нового мира!
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0903 сек.