Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

Скачать Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

     В  комнату вошла пожилая  худенькая  женщина, жена художника  Альтмана.
Нота  все длилась нетерпеливо. Нашел изъян?  Что-то странное. Я  подошла. Он
держал палец на "ля".
     --  Почему  же  она нне  слышит?  Я же ззову ее, --  недоуменно спросил
Котик, --  она же -- "ля", чистая  центральная нота!  Поняв, я уже объясняла
вошедшей:
     --   Фаина   Юрьевна,   ваша   тональность   --   "ля"!  И   Константин
Константинович...
     --  Я  сыграю  гармонизацию  Ми-Бемоль,  --  перебил  Котик.  Медленно,
упоенно,  как-то  все снизу вверх  идут  звуки. Коленопреклоненно  --  перед
недосягаемой высотой  Ми-Бемоль?  И  все  многотембровое  флейтное  существо
рояля,  все скрипичное, все  вокальное  и органное его звучание сплетается в
новую  оркестровку,  вызывая  колокольные  голоса.  Они  мечутся  в пределах
рояльных, рождая небывалое в слухе.
     Я  смотрела  на  друзей моих:  мать моей подруги, дочь ее  Нэй,  на  их
пожилую гостью  -- Фаину  Юрьевну, "ля", -- на лицах всех их,  столь разных,
было   одно    выражение:   поглощенность   нежданным,   неповторимым!    Мы
присутствовали при необычайном.
     Это было  не подражание  на  рояле  колоколам,  как  это встречается  у
некоторых музыкантов, -- а  совсем  другое:  с  помощью презираемых звонарем
белых  и  черных  клавиш, служащих одному диезу, одному бемолю, --  он нашел
способ  (не  мог не  найти, тосковавший  по звучанию колокольному с утра  до
ночи) создать колокольность в клавишах!
     То был вечер колокольного рояля!
     Что-то вроде  полузабытого  сна. Сумрачные переходы, высота недомашняя,
свет и тени, и гулкость органная. Мы поднимались  по лестницам консерватории
в  рабочую комнату Котикиного Источника. Я пишу это слово с большой буквы не
от  себя, а  невольно передавая  выражение его  в  устах  сына  -- уважение,
заглавность. Котик не рассказывал мне об отце, но позднее я  узнала,  что он
нежно  любил отца с тех лет, когда тот  еще  не был назван Источником, а был
просто  папа;  с  дней,  когда  жива была  мать,  когда он сам был кудряв  и
младенчествен, а  отец молод  и  весел... Вот этими вещами, невещественными,
Прошлым, в вечность ушедшей матерью, незримым  еще Будущим, как в новогодних
зеркалах, отраженных  друг в друге, веяло на темных лестницах консерватории,
которыми  мы шли. Слышалось все это, как  стихший  звон арфы,  как неслышный
звук  Вешняковского колокола,  и вещественна  была тут  эта невещественность
семейной трагедии... Как в старых домах, пахло  в тот вечер в  пути нашем, и
шли мы будто не Москвой -- Петербургом гоголевских времен.
     И вот, наконец, комната.  Я не  помню там  мебели,  хоть она,  конечно,
была. Явственней запечатлелись двери  и  потолок, и  окна в неведомость. Был
час  вечерний,  час отсутствии, где-то  проводимого отдыха, а может, чьих-то
концертов...
     Котик протягивает мне  альбом. Я раскрываю --  и поражаюсь: лет  десяти
сидит у  рояля мальчик; темные  волнистые  волосы завладели лбом и щеками, а
из-под них  глаза смотрят в душу мою. В них -- отрешенность, мечтательность.
Несмотря на  нарядный костюм,  матросский, -- в  позе, в существе ребенка --
печаль.
     --  Это  -- я,  этту  фотографию  очень  моя  бабушка  любила: тут, она
говорила, я на ммаму похожж...
     Он перевернул страницу. Дальше шли листы нот.
     -- Тут мои детские сочинения, я  тогда учился на рояле.  Но мне оч-чень
ммешал  мой учитель,  мне  сочинять  хотелось,  а он  хотел,  чтобы  я играл
гаммы... Но после уроков я любил его, хороший!
     Но  вот  я  гляжу в уже немного выцветшую фотографию.  В  очень длинном
муаровом платье, стоит молодая женщина, заботливо заглажены мелкие складочки
у  оборчатого  низа  платья,  затейливо  обводящего подол  узором  рюшей.  В
сочетании  черного   и  белизны   предстает  ее  легкий   стан,   облик   --
женственнейший в трогательной красоте  чистых черт.  Родниковое,  ландышевое
протекшей весны,  счастливой; смотрит, не улыбается. Но, может быть, вот-вот
улыбнется  -- так  добры  у края  застенчивости  большие,  в  вопросительной
задушевности, светлые, под темными ресницами и бровями, глаза. Правилен нос,
легко  очерченные  ноздри.  Дыханьем  неуловимо  приоткрыт рот, одновременно
легкий и пышный. Лоб  открыт,  грациозно  обведенный светлыми,  подобранными
вверх волосами, прической простой и изысканной.
     -- Моя мама! -- говорит Котик тихо...
        "Глава 5"
     Несколько дней спустя мы сидели у меня.
     --  Знаете  что?  Я  хочу  вам  прочесть  начало   моих  записок.  Этто
наз-зывается "Автобиография". Мне ссказали,  так нужно будет для моих хлопот
насчет кколоколов...
     -- Отлично, что вы это начали! -- радостно отозвалась я. -- Я прочту, и
у меня будут  вопросы, -- я ведь буду о вас  писать...  С каких  лет вы себя
помните?
     --  С одного  года! -- отвечал  он уверенно, просто, будто --  обычное,
доставая тетрадь из-под груды бумаг на столе.
     Крупным,   прямым,   круглым,   наивно-детским,  старательным,   чистым
графологически  --  от  всех  психологических тайн чистым --  почерком  было
написано:
     "Я родился  в  1900 году в Москве и детство (отрочество тоже)  провел в
районе  Остоженки. Отец  мой  в  то  время был  преподавателем  Синодального
училища по классу скрипки; ныне состоит профессором Московской консерватории
по классу дирижерства. Мать тоже окончила консерваторию и в  свое время была
незаурядной пианисткой".
     "Еще  в 2-3  года  я  стал чувствовать  безотчетное влечение  к музыке.
Рояль,  скрипка, виолончель, духовые инструменты -- все это останавливало на
себе мое  внимание. Но более всего  на меня влияли  колокола: при первых  их
звуках  я  чувствовал  особое   возбуждение,  как   ни   от  какого  другого
инструмента.    Я    упивался     их    звуками,     испытывая    величайшее
музыкально-творческое наслаждение, -- и целый день ходил очарованный.
     В этот  же  период жизни особенно внимание  мое стал  привлекать  звон,
несшийся с колокольни из Замоскворечья...  Этот звон сразу выделялся на фоне
других,  не  давал  мне покоя, оттеснив  все  другие звоны на задний план...
Оказалось, это были колокола колокольни церкви Марона в "Бабьем городке",  в
Мароновском  переулке, близ Б. Якиманки,  где  я и сейчас звоню. Слушая игру
отца на фортепиано,  на скрипке, я сейчас же в  своей голове сопоставлял эти
звуки с колоколами; я, если  можно так выразиться, постоянно переводил их на
язык колоколов и плакал, если такой перевод почему-либо не удавался.
     С  шести  лет  действие  слуховых  впечатлений  от  колоколов  на  меня
усилилось. Утром,  среди  дня, вечером, ночью -- чудились колокола, их звон,
их различные сочетания, их гармонии, их мелодии".
     -- Вы отлично пишете! -- прервала я чтение.
     -- Ккогда я пишу, -- я нне заикаюсь, -- пошутил Котик. "Мне было 7 лет.
Раз  весной,  в  вечернее  время, гулял я со  своей няней (няня  любила меня
исключительно сильно, всем  сердцем) неподалеку  от дома, у  Москва-реки, по
Пречистенской  набережной,  и вдруг, совершенно неожиданно,  услышал удар  в
очень  большой  колокол  со стороны Замоскворечья.  Было  это  довольно-таки
далеко, но в то же  время колокол слышался очень ясно, отчетливо; он овладел
мною,  связав меня  всего  с  головы  до ног,  и  заставил  заплакать.  Няня
остановилась,  растерянная. Она обняла  меня,  я  прижался  к ней,  мне было
трудно: сильное  сердцебиение,  голова была  холодная;  несколько  секунд  я
стоял, что-то  непонятное, бессвязное пробормотал и упал  без сознания. Няня
сильно перепугалась и попросила первого попавшегося отнести меня домой. Дома
все  тоже  были  перепуганы  и поражены, совершенно  не понимая, почему  это
произошло. С  тех пор этот колокол я слышал много раз, и каждый раз  он меня
сильно захватывал, но такого явления,  какое было в первый раз, после уже не
бывало. Этот колокол слышали  и няня и родные мои, для этого я  водил их  на
набережную Москва-реки. Долго  не мог  я узнать,  откуда доносится этот звук
величайшей красоты -- и это было причиною постоянного страдания.
     Восьми лет неожиданно услышал я восхитительный колокол..."
     -- Котик, -- сказала я, -- мне  кажется, в деловую бумагу не надо много
о таких случаях...
     -- Ппостойте!  --  возразил  Котик  смятенно, --  ппро эттот  колокол я
должжен сказзать... Я же лежжал в  постели и был оззадачен своей музыкальной
мыслью -- и вдруг -- вот читайте, я про это пишу...
     Увидев взволнованность его, я не настаивала, а продолжала читать.
     "...услышал я  удар в колокол, который повторялся приблизительно каждые
25 секунд. Он  доносился также  со стороны Замоскворечья.  Он овладел  мною;
особенность этого  колокола заключалась в его величественнейшей силе, в  его
строгом  рычании, параллельно  с  гулом.  Надо прибавить,  что  рычание-то и
придавало  ему  какую-то особую оригинальность,  совершенно  индивидуальную.
Сперва,  в самый первый момент,  был я  испуганно поражен  колоколом,  затем
испуг  быстро рассеялся, и тут открылась передо мной величественная красота,
покорившая всего  меня и вложившая  в  душу  сияющую радость. До сей  минуты
запечатлелся  этот  звук  во мне!  Оказалось  --  этот колокол был  Симонова
монастыря. Я начал часто ездить туда с  няней, с родными, вскоре стал ходить
туда один.
     Одиннадцати  лет  был  я  на  одной  колокольне  в Замоскворечье,  было
воскресенье,  утро,  время, когда  в церквах служба, при  ней и  звон. Вдруг
услышал я удар в колокол, который, очевидно, был очень недалеко. Он заставил
меня глубоко задуматься: он будто что-то  напомнил мне.  Затем  еще  раз был
этот удар, я оглянулся в сторону гула и увидал колокольню. Это была Троица в
Вешняках, на Пятницкой.
     Тринадцати  лет,  два  года спустя,  был я на Мароновской  колокольне в
вечернее время, тоже во время службы, и услышал я колокол. Казалось мне, что
он над моей головой, ошеломило меня -- тоже рычание колокола, вложило в душу
сильную  радость.  И казалось  мне,  радость  эта  --  вечна.  Звук колокола
доносился  со  стороны  купола  церкви,  колокольня,  на  которой  находился
колокол,  была  загорожена  куполом,  и  я  не  видел  ее.  Решил  я  искать
колокольню, слез с Мароновской и  тут же пошел по  направлению доносившегося
до меня колокольного гула. Проходя неподалеку и мимо многих колоколен, я уже
как-то сам, по своему собственному соображению нашел эту колокольню, услышал
этот самый звук, величественный, с сильным, строгим рычанием".
     -- Котик, -- не выдержала я, -- мне кажется, рычание колокола...
     --  Но это же именно так и  есть, -- взмолился  повелительно  Котик, --
этто никаким другим словом нельзя назвать!
     -- Ну хорошо, -- согласилась я, -- но зачем же второй раз про это...
     --  Я  бы  хотел всегда  только  говорить  про это...  --  как-то вдруг
задумчиво  и  очень  покорно   сказал  Котик,  невидимо  отплывая  от  моего
непонимания, --  звук  этот  происходит  из той  тишины, откуда  идет гром в
грозу, это очень трудно объяснить...
     Слушаю, думаю: "Вот так  развивалось его постижение колокольного звона,
раскрывалось и крепло его восприятие звука".
        "Глава 6"
     Мы  ехали  на трамвае,  где-то  на  Пятницкой, мимо  старых  особняков.
Внезапно Котик рванулся вбок и, сияя от нежданной радости, закричал так, что
на нас обернулись:
     -- ...Смотрите! Типичный дом в стиле до 102 бемолей!
     Он  перегибался  через заднюю загородку трамвайной  площадки,  провожая
взглядом родной его слуху дом. И когда тот исчез, он, потирая руки, смеялся,
наслаждаясь ему  одному понятной гармонией. На  нас смотрели  с недоумением.
Сознаюсь, мне было неловко.
     Но и  тени  смущения  не  было видно в Котике. Или он не замечал людей?
Нет, он  не был оторван  от среды. Отвлеченности  в  нем не чувствовалось ни
капли. Он был вполне  воплощен, умел и радоваться и сердиться.  Мог и -- как
уже  о  нем говорилось  --  насмешничать.  Что  же  давало  ему  броню,  мне
недоступную?
     А он уже отвлекся в беседе.
     --   Я  забыл  вам  рассказать,  --  говорил  он,  --  что  вчера  меня
ппрове-ряли! (Он закивал  головой, торопясь,  опережая себя)... то  есть они
хотели уззнать, верно ли, что  я слышу все ззвуки эти! Онни ммне  сказали --
так: "Этто нужно  -- для ннауки!.. И  вот вы (то есть я) доллжжж..."  --  он
запнулся, завяз в жужжанье этого "ж", и, как жук, попавший в патоку, шевелит
лапками, так и он методично  боролся  с неспособностью  одолеть слово. Но ни
тогда  и  ни  позже  я не  заметила у него ни  раздражения  на мешавшее  ему
заиканье,  ни  нервозности,  мною  встреченной  у  других  заик.  Он  скорее
отдавался чувству  юмора  этой схватки, иногда  выходя из  нее  со смехом, и
никогда  не  отступал,  может   быть,  наученный  логопедом  упорствовать  в
достижении нужного звука. Нет, упорство это жило в нем  самом! А может быть,
крылось  в  каком-то  веселом  единоборстве?  Или  же  в  осознании  комизма
ситуации:  ему не дается звук -- ему! --  столькими звуками владеющему, ему,
их богатством одаренному превыше  возможностей  окружающих! И ему не  дается
какой-то один звук!
     Жук в-ы-л-е-з из патоки!
     -- "Ввы должжны нам помочь!" -- продолжал он. -- Их было несколько, а я
-- один. Двое были в белых халатах, этто ббыла как-кая-то  л-лаборатория.  Я
очень  смеялся!  Что  же  тут  проверять,  что  я  -- слышу!  Ппо-моему,  их
интереснее проверять,  почему они ничего  не слышат!  Один какой-то  бемоль,
один диез, только! И нна эттом они состроят свою му-ззыку, тем-перированную!
     -- Котик, ну а как же они вас проверяли?
     -- По-моему, они не меня проверяли, а этти свои приборы, потому что, --
он очень  оживился, но, как  всегда  не  успевая  догнать свою мысль  речью,
заспешил,  мешая себе:  -- Онни ппривели мменя в ттаккую выссокую  ккомнату,
там  было много стеклянных  вещей, и мметаллических тоже ммного, и поссаднли
меня у  ттакого  стола, и чтопто  нна мменя  надели,  потом  снимали, плотом
оппять  ннадевали. И потомм они  оччень  криччали,  спорили. Я нне знаю  про
ччто,  я оччень смеялся.  Я заббыл,  что потом ббыло, я этто ужже  рассказал
Юлии Алексеевне, а ее папа ззаинтересовался и меня все расспрашивал.
     -- Ну все-таки, что же они, Котик, проверили?
     --  Онни  ттак  сказали:  что  скколько этти  прибборы ммогли  за  мною
поспеть, зза моим слухом  -- ккакие-то  ттам  "коллебания".  (Там еще что-то
игграло, каккая-то -- ччепуха...) Онни запписали этто -- все что ппра-вильно
слышу,  и   пприборы  с  эттими  "колебаниями"   ттоже!  А  поттом  это  все
осстановилось  -- и  я слышал, а  оони ужже  не  ммогли, поттому что онни --
кончились! -- Котик засмеялся с детской ликующей непосредственностью, -- а я
нне  ккончился,  и ттогда все  закончилось, ппотому  что онни уже нне  могли
провверять.  Их  "колебания"  ккончились,  а  ммои --  а  ммои ведь  ттолько
начались!
     Он больше уже не рассказывал, он  смеялся, так смеялся, что я, в испуге
за его нервную систему, старалась прервать его, отвлечь -- и это мне наконец
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0984 сек.