Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

Скачать Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

     От  языков  колоколов идут шнуры к  концам  деревянной  рукоятки.  Удар
производится всегда правой рукой.
     "А ведь мало реакции со стороны слушателей!" -- подумалось мне.
     Котик развернул одну из записок, прочел ее.
     --  Я вижу, вопрос задан  мне музыкантом, понимающим  в  колоколах. Да,
колоссальнейшую  роль  играет ритм:  каждый  тон  имеет  соответствующий ему
ритмический облик.
     Тут  в  записке  спросили  меня о  счете.  Например, если  произведения
написаны в  размере четыре  четверти, трель  может быть в любом размере. Это
зависит  от  индивидуальности  данных  колоколов:  Большого,  Педали и  тех,
которые в клавиатуре. Такты могут быть самые разнообразные.
     Докладчик   будто   задумался.   Но   тотчас   же  затуманившееся  лицо
прояснилось.  Быть  может,  решив  не  все  трудное  досказывать, он  весело
сверкнул взглядом:
     -- Я  должен еще сказать, как подбирают колокола. Берут сперва  Большой
колокол  и  к  нему  остальные  -- 2-й  Большой,  затем два  педальных,  а к
педальным,  а  именно,  к  их слиянию,  подбираются  колокола  клавиатуры. В
клавиатуре колокола совершенно не должны быть расположены ни в какую гамму.
     Он  перешел к  весу колоколов, четко сообщив минимальный и максимальный
вес  каждого,  и,  видимо,  сокращая  разбег  своих  сведений,  рассказал  о
пропорциях диаметров и высот каждой формы колоколов.
     -- А формы  их, -- сказал он, -- бывают двух видов: одна более высокая.
и  узкая,  другая  более низкая и широкая,  что  дает звук в  первом  случае
глуховатый, во  втором -- открытый  и яркий. Звук колокола  также зависит от
состава сплава.  Но и при обеих  формах может у колокола быть любой  из трех
тембров: резкий, умеренный и нежный.
     Самый низкий  звук колокола, по крайней мере я в  жизни  встречал, -- у
самого  большого колокола на колокольне Ивана Великого в  Московском Кремле,
гул которого на октаву ниже основного тона его;
     это, по  темперации  ре-бемоль субконтроктавы,  звучащий  ниже регистра
рояля.  То же самое  и  у всех больших  колоколов,  много  встреченных. Звук
такого низкого регистра я уже не воспринимаю как музыкальный.
     На  вопрос,  мне  в  записке  посланный,  на  каких,  в смысле  подбора
колоколах я предпочитаю звонить:  на подобранных в  музыкальную гамму или же
никакой гаммы  не  составляющих; отвечаю:  для меня  это различие  не  имеет
никакого   значения:   при   звоне   я   руководствуюсь  только   характером
индивидуальности колокола. А также  не имеет для меня ни малейшего значения,
если данный колокол с соседом своим дает диссонирующий  звук.  В колокольной
музыке нет никаких диссонансов.
     Докладчик сделал паузу. Взглянул на нас.
     --  Всюду, куда  я ходил хлопотать  о получении колоколов  для  полного
ублаготворения  Мароновской  колокольни,  я  поднимал вопрос  о  том,  чтобы
отделить  колокольню  от  церкви  и  устроить  ее  концертной,   только  для
исполнения  звона, -- говорил,  что совершенно невозможно игре  на колоколах
быть   "при  церкви",  а   мне  выполнять  роль  обыкновенного,  церковного,
грубо-шаблонного звонаря. Я смотрю на это совмещение колокола с церковью как
на  самое  больное  мое  место; об этом немало было  разговора во  многих из
тридцати пяти церквей,  где я  звоню. Ясно,  что мой звон  -- это музыка, но
ведь   для   церкви   нужен  звон   не   с   художественной   стороны,  а  с
церковно-звонарской!
     Слушатели оживленно переговаривались.
     -- Из тридцати пяти чаще всего я звоню на четырех колокольнях:
     на Бережковской набережной, на Кадашевской,  близ Большой  Ордынки,  на
Псковской  близ  Арбата на Спасо-Песковской  площадке,  и  на Никитской, при
упраздненном Никитском монастыре,  обладающих  замечательно хорошим подбором
колоколов  разных  характеров  звука  с  приятными тембрами. Довольно  редко
звонил я на колокольне упраздненного Симонова монастыря.
     Передавали еще записки. Он развернул одну из них:
     -- Я,  собственно,  о главном -- окончил. Но  тут меня просят сказать о
том, как лучше слушать звон. Лучше всего слушать звон внизу, на определенном
расстоянии  от  колокольни.  Место  слушания  получается   в   виде  кольца,
посередине его колокольня.
     Он прикрыл ладонью глаза, отнял руку и, словно прислушиваясь:
     --  В  начале  звона  вы  слышите  строгие,  медленные  удары  Большого
колокола. Но вот удары эти начинают усиливаться и, дойдя до самой предельной
точки  силы,  начинают   стихать,  сходя  на  нет;  затем,   дойдя  тоже  до
определенной точки тиши,  эти тихие удары  превращаются постепенно в сильные
удары,  стремясь к точке предела.  Потом, совершенно неожиданно, эти строгие
удары  превратятся в колоссальную, беспредельную тучу музыкальных звуков. Но
что  за гармония  в этом звоне!  Таких  гармоний мы в  нашей музыке не видим
никогда --  звуки стихают,  как  бы удаляясь; удалившись, слышны тихо или же
даже  почти  не  слышны;   возрастают  и,  наконец,  становятся  перед  нами
высоченной   стеной,  покрывающей  всех  нас.   Этот   процесс  продолжается
длительно,  и  вдруг  неожиданно  во  время   экстаза  звуков  они  начинают
постепенно исчезать. И вот уже совсем нет их, затишье!
     "Какое замечательное, художественное описание!" -- восхищаюсь я.
     -- Или же бывает так,  --  продолжал  он,  все  более  оживляясь, -- вы
слышите  сперва  тихие  удары  в  мелкие  колокола  в  виде  трели. Они  все
учащеннее. Затем  начинаются голоса колоколов  больших размеров, усиливаясь,
пока все колокола не сольются в сложный аккорд и не покроются ударом в самый
большой  колокол.  Здесь-то  и   начинается   колокольная   симфония:  звуки
разрастаются, разбегаются  и вновь собираются, кажутся поражающей бурей. Все
это в строжайшем соблюдении ритма,  при  чередовании неожиданных ритмических
фигур и вариаций, на фоне строгих ударов Большого колокола.
     Докладчик перелистал свои бумаги, на  миг задумался и  доверчиво, тепло
обратился к слушателям:
     -- Каждому хорошо быть  посвященным --  мыслью -- в область колокольной
музыки!  И  для этого  возможно обойтись без исключительно тонкого звукового
восприятия. Но  чтобы  иметь  возможность  самому  воспроизводить музыку  на
колоколах, -- тут уже должен быть абсолютный слух!
     Он внимательно поглядел на слушателей.
     -- Среди музыкантов абсолютный слух далеко не  у всех, но  встречается.
Люди с абсолютным слухом,  люди более или менее компетентные  в  музыкальной
области  должны питать  интерес к  колокольной музыке.  Искусственным  путем
такой  слух  развить  невозможно.  Я  в  колоколе различаю 18 и  даже  более
основных  тонов,  свойственных данному колоколу, и без  малейшего труда могу
выразить их с помощью  нашей нотной системы. Я и сделал это применительно ко
всем в Москве и окрестностях выдающимся колоколам. Звучание колокола гораздо
более  глубокое  и густое, чем  в струнах -- жильных,  металлических; чем на
духовом инструменте, чем в человеческом  голосе.  Это оттого, что каждый тон
из 1701 в колоколе дает свое, определенное сотрясение воздуха, очень похожее
на кружево, я так и зову это -- "кружевом".
     Не шептались, слушали.
     --  Что же касается металла, -- сказал он, собирая листы своих записей,
-- из которого сливается колокол,  то и знатоку колокольной музыки и всякому
слушателю надо знать,  что  главным  металлом  тут  является  медь,  но  для
известного  рода звучания прибавляют к  меди,  в самый  раствор, --  золото,
серебро,  бронзу,  чугун,  платину и  сталь.  Серебро  добавляют  для  более
открытого и звонкого звука, для более замкнутого добавляют сталь.  Для более
резкого  -- золото, для более нежного -- платину. Умеренный же тембр бывает,
если нет ни золота, ни платины.  Чугун  и  бронза придают глухой  звук, но в
глухоте  одного  и  другого  есть  различие:  чугун  дает  только  тишину  и
спокойствие,  а бронза  прибавляет  еще свое нечто,  и у нее эта  глухота --
волнистая,  то  есть параллельно  с  ней  следуют очень  крупные,  рельефные
звуковые  волны...  Все  это  я  недавно  сообщил  по  его  просьбе  Алексею
Максимовичу Горькому.
     -- На  этом мы, я думаю, закончим! -- сказал Котик и улыбнулся нежданно
весело, по-мальчишески.
     Аплодисменты  раздались густо и громко, и это, видимо,  обрадовало его.
Его окружили, говорили с ним как с равным. Он улыбался. Мне было пора идти.
     Я уходила, думая:  "Так вот он  какой, знаток колокольный Котик! А я-то
представляла его только практиком звона..."
     Я все более проникала в мир звонаря.
     Все следующие  дни я  продвигала мою работу,  стараясь  глубже  войти в
жизнь  своего героя. Все  время, свободное  от служебных  занятий  и от моей
общественной и  домашней  работы, я  делила  между свиданиями с Котиком, и в
часы, когда он играл на различных  колокольнях Москвы, ездила с ним  слушать
его гармонизации.
     По  пути  я задавала ему вопросы, возникавшие  за письменным столом, и,
придя  домой, часто глубоко в ночь, записывала вновь узнанное.  Главы росли.
Иногда  я  читала их кому-нибудь из знакомых  и  радовалась живому интересу,
похвалам, расспросам тех, кто еще  не знал  его;  я  звала слушать его игру,
знакомила Котика с моими друзьями.
     Во скольких домах  мы  бывали  с  ним!  Мы просили его не  пренебрегать
роялем. И он  подчинялся, хотя и с неохотой. Какие удивительные фортепьянные
вечера рождались, нежданно, лаской  и  похвалами  побарывая  его  нелюбовь к
этому инструменту. И  сколько  мы услыхали вдохновенных речей его -- в честь
колоколов! Так он, нами вызванный к выражению своей музыкальной доктрины, по
памяти излагал страницы будущей  своей книги -- "Музыка-Колокол". И  сколько
же мы исходили с ним колоколен!  По-прежнему выше  всего  он ставил колокола
церкви святого Марона, но часто, отыграв там в  праздничный день,  у  ранней
обедни,  он  ехал  к  поздней  на  другую колокольню,  и  я  приезжала  туда
послушать,  какой  замечательный  звук у Большого  или  Малого  колокола, об
особенностях звуков которых он накануне мне рассказал.
     Делиться  с  ним моими радостями  о моих подвигавшихся главах  о  нем я
избегала: он не входил в них душой. Мои записи вряд  ли казались  ему важным
делом  --  ведь  я  не  была  музыкантом!  А  глубины  его психологии,  мною
отображаемые, просто не звучали ему. И после одной-двух попыток ввести его в
круг моих интересов я убедилась в тщетности моих усилий: моложе меня, он вел
себя  как старший, добро, стараясь меня не  обидеть, но и глаза и сердце его
были от меня  далеко. Книга, звучавшая ему, имела автора Оловянишникова, ибо
она трактовала о единственно ему нужном -- о колоколах. И мне запомнились из
нее такие строчки:
     "Русские  люди   еще   в   глубокой   древности  обращали  внимание  на
гармоническое сочетание колокольного звона.
     Каждый  звон  имел  свое  назначение.  Звон веселый --  красный,  когда
возвещалась народу  какая-либо радость, великий праздник, победа, избавление
от опасности...
     Из колоколов извлекали более или менее определенную мелодию...
     Являлись   своеобразные   артисты,   поражавшие  своим   искусством   и
виртуозностью слушателей".
     Вот это была "его" книга!
 
        "Глава 12"
     Шли  месяцы, превращаясь  в  годы.  Юлечка  и я обходили  с  Котиком  в
свободные вечера наши все колокольни, куда он шел играть.
     Музыканты по-прежнему спорили о нем,  о необходимости -- или нет -- для
него музыкального  образования,  о  его будущем, но  тот,  о  ком шла  речь,
нисколько не был озабочен: он жил в мире звуков, этот мир был беспределен, в
нем он был дома, и ничто его не смущало. Центр мира был -- колокольный звон.
Он  слушал  и писал  свои гармонизации, лучшие из которых он  посвящал мечте
своей  молодости  -- девушке именем Ми-Бемоль, летавшей  в хороводе крылатых
подруг в пачках, похожих на цветки анемона, и улыбавшейся ему из этого сонма
крылатых, который звался -- балет.
     Все это погружалось  в  мои  тетради  с  надписью  "Звонарь".  Ниже  --
"Повесть".  "Посвящается  Константину  Константиновичу  Сараджеву  и Алексею
Максимовичу Горькому".
     Как  было  не  добавить  этого  имени,  когда Горький,  человек  такого
писательского  опыта и на поколенье меня  старше, благословил меня  на  этот
труд, настаивал на непременности написания  этой повести, на воссоздании для
потомков, скромного и радостного своим общением с миром человека! И  я  дала
себе обещанье  не увидеться с Горьким до тех пор, пока не смогу войти к нему
с дописанной книгой, о которой он  сможет сказать свое любимое:  "Спето!". И
повесть пелась и пелась...
     В ней было уже десять печатных листов, подробно, верно и  медленно, как
майский жук по ветке, ползли страницы одиннадцатого листа. А двенадцатого...
     По Москве шли слухи, что слава Котика шагнула далеко за пределы страны,
что весть  о его игре на колоколах колокольни святого Марона за Москва-рекою
достигла других государств;  что Америка предложила ему гастрольную поездку,
для чего хотят обеспечить  знаменитого  звонаря-композитора колоколами... Но
это  походило на  сказку,  и тут начинались недоумения:  как можно  снабдить
звонаря  колоколами  по  всему ходу  его передвижений  из  города  в  город?
Конечно,  это  выдумка,  чья-то фантазия, праздная  сплетня, чепуха,  вздор.
Другое  дело,  если  в  каком-нибудь  одном  городе  за границей ему соберут
отовсюду колокола для своего рода колокольного концерта -- это еще возможно!
Но, может быть, это -- болтовня ...
     Время шло, повесть росла, близилась к концу, как мне казалось. И уже из
нескольких очень  толстых тетрадей  восставал живой  Котик  Сараджев  с  его
манерами,  прибаутками,  с его  веселой  готовностью  встречаться с  людьми,
узнавать, входить в их  жизнь, быть естественным, как ребенок, и поглощенным
делом,  как взрослый.  Если сам  он мало  ценил свои вечера  рояльной  игры,
неустанно  мечтая  о  возможности  играть  на колоколах  ежедневно,  то  это
нисколько не мешало слушающим его рояль наслаждаться его гармонизациями.
     Но  вот книга о Звонаре, как мне  казалось, окончена! Отложила -- пусть
"отлежится" немного. Затем еще раз перечту и свезу ее, наконец, Горькому.
     Меня  останавливает слух: Горький болеет. Болеет...  Значит, не до меня
ему сейчас!  Ну что ж, подождем. И тогда другая  весть достигает меня: Котик
Сараджев  уехал  в  Америку. Как?  Когда  же?..  А  вот в те недели,  что не
виделась  с  ним, когда дописывала книгу о нем.  Да,  говорят мне, как-то по
договору,  разрешили  такую  поездку,   все  устроили,  посадили   вместе  с
колоколами в поезд, проводили -- уехал.
     Горький  давно  в   России,  объездил   ее,   участвовал   в  различных
литературных объединениях, издавал, издает  журнал...  Не пойдешь к нему без
книги  --  а  книга  все-таки  не  кончена.  Подзаголовок ее "История  одной
судьбы": могу ли  я считать повесть конченной, не вместив в нее такую важную
главу, как "Котик  Сараджев  в  Америке"?  Разумеется, я должна ждать!  День
набит: работа,  быт, занятия языками с сыном -- даже нельзя понять, куда  же
вмещались частые встречи мои  с Котиком? Сколько колоколен  опробовала с ним
"на предмет звука" и сколько ночей над тетрадями повести...  И метет и метет
метель жизни...
     Дни, недели, месяцы -- шли, слухов -- множество. Но в моем  занятом дне
-- не до них. Непонятность с этой Америкой, отсутствие твердые данных... Все
начинает казаться сном.
     А вот реальность событий, узнанная мною десятки лет спустя. В 1930 году
к Константину Соломоновичу, явились два  американца с предложением его сыну,
"мистеру Сараджеву", поехать  в Соединенные Штаты, заключив контракт на год.
Они обещали построить ему в Гарварде звонницу, закупив нужные ему колокола в
СССР,  и  он  будет  давать  колокольные  концерты.  Они  слышали его  звон,
восхищены  ведь  это  целая симфония  на колоколах!  Котик согласился на это
предложение.
     Вот в эти месяцы я не  видела Котика -- он исчез; как я позднее узнала,
он был предельно  занят отбором колоколов,  закупаемых Америкой  для будущей
звонницы.  Он  обходил  колокольни,  прослушивал   звук  любимых  колоколов,
составлял списки закрытых церквей, откуда  их надо было снимать и сосчитывал
их вес. Эти списки хранятся  и поныне. Какие же это образцы и доказательства
его  трудолюбия!  Как  точны   его  указания,  как  подробны!  --  нумерация
колоколов, их названия, растущее  число подборов --  и сколько жара  и  воли
положено в  эти  списки.  Подборов,  из  которых  ему  в  итоге  этого труда
предстояло выбрать то, что поедет с ним за океан  -- прогреметь,  прозвучать
русской  славой  на  чужой  земле! Нелегко  было  оформить  столь  необычное
путешествие:  немало времени заняло получение соответствующих документов.  В
итоге  стараний  и  хлопот  он  получил  бумагу  на  английском  языке,  где
значилось, что "гражданину страны, которая не признана Соединенными Штатами,
дается въезд на 12 месяцев  как  временному  посетителю в  роли  эксперта по
колоколам".
     И Котик Сараджев выезжает в  Америку, везя свой звон, который  зазвучит
на  территории  Гарвардского университета,  куда стекутся  толпы  чужеземцев
послушать советского звонаря.  Но по пути следования "временного посетителя"
происходит не совсем обычное  происшествие.  Провожавший Котика на поезд дал
телеграмму, чтобы встретили его в Ленинграде, откуда завтра отойдет пароход.
К  удивлению встречавшего, Сараджева  в поезде  не оказалось. Положение было
трудное: колокола уезжали, а звонаря при них не было. Более суток искали его
и  нашли:  преспокойно  и  радостно  сидел  он  на  одной  из  ленинградских
колоколен, уже вторично, видимо, проведя  там звон во время утренней службы,
восхищаясь  звуком еще с поезда услышанных им  колоколов, -- и, должно быть,
забыл про Америку.  Так  пароход и отошел без него. Но много позже узнала я,
что  ночевать --  должно  быть,  на  второй день  -- он  пришел  к знакомому
музыканту, Юрию Николаевичу Тюлину, композитору,  и у него прожил, дожидаясь
следующего парохода, несколько недель.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0978 сек.