Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

Скачать Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

     -- Контакта у нас не получилось, -- рассказывал Ю. Н. Тюлин, -- он то и
депо  пропадал,  уходил,  должно быть, осматривать  колокольни,  звонил, был
возбужден  предстоящей поездкой,  тем,  как  там  оборудуют ему  звонниц,  и
настоящего общения у нас не получилось. На обратном пути я его не видал.
     Передо мною  фирменный бланк с немецкими словами: "An bort" ("На борту"
--  заголовок пароходного  почтового  бланка).  Из  Америки  он  возвращался
пароходом  через  Германию.  Наверху  страницы  немецкое  "Den" (обозначение
числа) -- и пустая строка, без числа. Рукою Котика, крупно, карандашом:
     1.  23-го  числа во  вторник  я  в  Гамбурге.  Накануне, в  понедельник
вечером,  перед тем  как ложиться  спать,  --  уложить  сорочку с воротником
крахмальным,  вместо   нее  надеть  обычную  белую   сорочку  с   постоянным
ненакрахмаленным воротником. Переменить галстук.
     2. Перед  тем  как выходить в Гамбурге, надеть кожаную  куртку,  теплую
шапку и ботики.
     3. На железнодорожном вокзале  получить билет (по купону), затем получу
(тоже по купону) дорожные деньги, 50 долларов.
     4.  Уже в  Москве первым делом схожу в парикмахерскую; затем  снимусь и
отправлюсь,  после свидания  с папой, позвонить по  телефону  в Центр, кассу
Большого театра (из  Кисловской  квартиры). Узнаю, как обстоят  дела.  После
этого -- в  театр увидеть  Лену (Mi  b)  .  Сговориться,  когда  можно с нею
увидеться.. В ближайшую возможность схожу к М. А. Новикову (утром), имея при
себе  полученные  50  долларов  (из  Гамбурга)  и  422   доллара,  постоянно
находящиеся  при мне (из Кембриджа).  На Российской границе -- обменяю я все
эти деньги на русские и Лене (Mi b) дам 100 р. (50 из них ее матери).
     О  возвращении  из Америки Котика умиленно рассказывала  мне его сестра
Тамара спустя десятилетия:
     -- Был  вечер,  когда вдруг  открылась  дверь  нашей  квартиры и вбежал
сияющий Котик! Как он соскучился  по своим. Не мог больше не видеть их. Взял
-- и  приехал.  Он  нес тяжелый  чемодан,  полный  подарков  семье. Отцу  он
радостно вручил  енотовую шапку с ушами  -- на московские холода. И отец наш
долго носил ее, гордился подарком сына...
     Котик  Сараджев вернулся! Жду, не идет. Забыл обо мне? Не был, говорят,
и  у Яковлевых.  Закружилась голова от успеха? На него  непохоже! Никого  не
вижу из  тех, кто видел его.  Может, и не вернулся? Да и ездил ли? Да был пи
мальчик?  Может,  мальчика  и не было? И  так  как  время шло,  а  Котик  не
появлялся, а нетерпенье мое кончить книгу было вполне реально, я решила: так
и окончить, записав о нем только то, что  я слышала. Это (решенье) случилось
в тот день, когда кто-то, войдя в мою комнату,  "в лицах"  мне передал всего
одну сценку: разговор москвичей с Котиком об Америке. Кто-то жарко, в полный
накал  мещанского любопытства к Котикиному  путешествию, стал  расспрашивать
его об Америке.
     --   Ниччего  ин-н-тересного  --   отвечал  Котик  (немного  как  бы  и
высокомерно даже). -- Только од-д-ни ам-мериканцы, и больше и нич-чего'
        "ГЛАВА 14"
     Лучшей  концовки для книги  нельзя  было и ждать. Перечитываю рукопись,
поправляю, переживаю заново. Узнаю: Горький живет уже не в Машковом переулке
(ныне ул.  Чаплыгина), а у Никитских ворот, в доме  Рябушинс кого,  напротив
церкви, где венчался Пушкин с Натали.
     Но  Горький  болеет,  к нему нельзя.  Огорченье двойное. Болеет  опять,
значит -- болезнь серьезная? Опоздала я с моим, с моим и его "Звонарем"! Что
же делать?
     И опять  лежит повесть, ждет своего часа... И снова  мы с  любимой моей
Юлечкой стоим во дворе у колокольни св. Марона, и бежит  народ слушать  игру
на колоколах.
     Да, годы прошли! Но знаю, и твердо знаю, что всем собой примет  Горький
свой выполненный наказ. Что снова сядем мы, он -- за столом, он -- по другую
сторону,  и  погрузимся  в  беседу о человеке,  возбудившем столько  споров,
столько  волнения,  целую  бурю  в  московских  музыкальных кругах,  столько
поездок музыкантов  и  просто жадных до красоты слушателей,  и тогда,  после
этой беседы, я пойду в издательство.
     Так я рассуждала, так чувствовала. Но жизнь судила иначе. Не к здоровью
от  болезни встал Алексей Максимович, не к беседам и творчеству. Не поднялся
вовсе.  Болезнь сломила его,  и по всему  Союзу прошла громовая  весть: умер
Горький!
     Как описать отчаянье мое? Мне пришлось  уехать из Москвы  перед войной,
надолго,  и я более  не увидела Котика. В шквале, налетевшем на страну, я не
смогла сохранить все готовые к  печати рукописи, среди них погибли и книга о
Горьком и повесть "Звонарь".
        "Г Л А В А 15"
     Шли  годы, десятки лет. Мысль о том, что мне  не  удалось выполнить мой
долг перед этим уникальным музыкантом, мучила меня.
     И  вот,  когда  с  моей  встречи  с  Котиком  Сараджевым  прошло  почти
полстолетия, я начала новую книгу о нем.
     Но я  уже  не  та. Прожитые годы как бы надели на меня  очки иной  силы
стекла; они  показывали тему  как бы в изменившемся  аспекте:  уже не  живой
облик героя  так  занимал  меня.  Я  все  больше  погружалась в  музыкальное
значение им творимого и на колоколах, и на страницах книги. Кто знает, может
быть, и сбудется то, во что  он верил, -- рождение новой  области  музыки...
Воскрешение давних времен, когда, как сказал М. Горький, это  было  народным
искусством,  голосом народных торжеств? То, что начато  было полвека  назад,
это, может  быть подхватят  и продолжат наши потомки?  Зазвучат  колокольные
голоса  людей,  подобных Котику!  Как  он  верил,  что  их  черед  придет  и
музыкальная Россия встанет впереди всех народов и мощнее, ярче, чем это было
встарь.
     Иногда я спрашиваю себя,  передаст ли мое  перо  спустя полстолетия мир
Котика так, как он был воссоздан в первой моей книге?
     Совсем новые  трудности вставали на  моем  писательском пути. О, какими
легкими казались мне муки написания моего "Звонаря"  в те мои  молодые годы!
Слушай,  наблюдай и пиши! И ни о чем  не заботься -- чего не спросила вчера,
спросишь  завтра.  Вчера  он  показался  мне отвлеченным,  рассеянным, --  а
сегодня веселым и вополщенным. Мой будущий  читатель должен был получать его
из моих рук таким, каким я  получала его из жизни: он менялся,  противоречил
себе,  оспаривал то  впечатление,  которое  оставил о  себе третьего дня,  а
завтра явится  совсем  неожиданным, обогащая наше понимание  его  души.  Мой
герой был -- рядом! Как охотно водил меня по переулочкам старой Москвы,  где
цвели его звуковые  Сирины,  редкостные  московские  колокола!  А  теперь --
теперь я была  почти  совсем  одинока среди людей, о нем не знавших, -- мало
кто уцелел из  слышавших  его  звон, видевших  его  колокольные  музыкальные
схемы.  Война унесла многих. Другие, состарясь,  болели;  к  иным  затруднен
доступ: их, моего или почти моего возраста, охраняли родные от посещений...
     И все-таки мне удалось многое узнать от его современников, собрать даже
то, о чем я не знала в годы работы над первой книгой.
     Вот что  мне  запомнилось из  рассказов  О.П.  Ламм, дочери  профессора
консерватории. Котик представлялся  ей приветливым,  но  молчаливым, с лицом
чаще  печальным, с  каким-то  отсутствующим выражением.  Человеком,  глубоко
погруженным в думу. Держался  он скованно, но, здороваясь, всегда  улыбался,
глаза у него были добрые. В  то время рабочая  комната его отца  была над их
квартирой. О.П. Ламм встречала его в консерватории. Отец его, К.С. Сараджев,
очень  любил сына,  говорил,  что  у  него поразительный слух, но  этот  дар
является для  него  источником  страдания --  он  слышит малейшую фальшь.  В
консерватории шел разговор об особенностях композиторского слуха. П.А.  Ламм
приводил в пример Шумана, который так же страдал от чрезмерной обостренности
слуха. Органист и композитор А.Ф Гедике проявлял интерес к сочинениям Котика
Сараджева, так как  его брат, Г.Ф.  Гедике увлекался колокольным звоном  (но
только  традиционным,  церковным, к  которому Котик  относился отрицательно,
впрочем, и как к исполнительству Г.Ф. Гедике).
     Простясь с О.П. Ламм, шла и думала:
     "Скованный"?  Я  старалась  понять.  Да,  может  быть,  оттого,  что  в
консерватории  для  не  слышавших  его  звона, где все были  заняты  нотами,
партитурами  и  концертами,  он  был  "не  у дел",  только  "сын  дирижера",
"какой-то звонарь"... А кто-то рассказал о нем, что среди художников, где  у
него были друзья, он был  оживлен, весел, мил! Как  все сложно на свете и  в
человеке!..
     И  я  начала  разыскивать  этих  людей.  Мне  запомнилось  из  рассказа
художника А.П. Васильева,  что во  дворе церкви Марона между  деревьями была
вкопана  темно-зеленая  скамейка. Здесь  любил  сидеть  М. Ипполитов-Иванов,
слушая звон  К.К  Сараджева.  На  колокольне было  чисто,  все "обустроено",
удобно  приспособлено для звона.  Все -- всерьез. Слева  -- Большой колокол,
справа -- поменьше, Малый.
     Как динамичен был этот человек во  время звона!  Все возможные "рычаги"
тепа  работали  самостоятельно,  каждый  выполнял   "свою   партию"  в  этом
сложнейшем,  уникальном  труде  --  его  звоне.  Правой  рукой  он  управлял
клавиатурой  мелких колоколов,  а  локтем  той  же  руки  он  еще ударял  по
натянутой веревке от дальнего  колокола. Левой же управлял несколькими более
тяжелыми колоколами.
     Еще А. П. Васильев рассказывал, что Котик подпиливал  напильником  края
колоколов, утончая звучание.
     У художника дома, желая изобразить на рояле звучание Большого колокола,
его сложный аккорд, состоящий из  большого количества тонов, Сараджев просил
трех-четырех  человек  одновременно   ударять  по  указанным  им   клавишам.
Участвовавшие выстраивались перед инструментом -- раэ, два, три -- и ударяли
не  вместе. Не точно разом! Как он сердился! Когда же,  наконец,  получалась
одновременность -- в комнате долго стоял  копеблющийся, тяжкий звук Большого
колокола. А когда участники приходили в восторг, Котик говорил: "Что вы, что
вы -- это только приблизительно!"
     Васильев рассказал случай, как однажды они вместе ехали в трамвае (в то
время  кондуктор  давал  вагоновожатому знак отправления  звонком, дернув за
веревку),  и  Котик   вдруг  стал  дергать   за  веревку,  по  ассоциации  с
колокольной. После "маленького скандала" -- когда он "пришел  в себя" -- они
извинились  перед  кондуктором.  Художнику  казалось,  что Котик  все  время
пребывает  в центре музыкальной звуковой среды, не выключается из нее... Еще
рассказал, что видел Котик звук -- в цвете. Людей он тоже "видел" и разделял
по цвету. Для него А. П. Васильев был ре мажор и оранжевого цвета.
     "Однажды он  пришел  к  нам,  --  рассказывал  Васильев.  -- Начинающая
художница подбирала  на пианино какой-то  модный в те  годы  фокстрот, вроде
"Джона Грея", другие, дурачась,  танцевали. Игравшая  тоже хотела танцевать.
"Костя,  сыграй нам",  -- попросила  она.  Он  улыбнулся,  сел  и  мгновенно
воспроизвел ее  "исполнение" фокстрота  со всеми его особенностями, как если
бы  оно  записалось  у  него  на  магнитофонной  пленке.  Играл он  на  всех
инструментах".
     Недавно я получила. письмо от моей гимназической подруги, бывшей певицы
Народного дома Н Ф. .Мурзо-Маркеловой:
     "Моя мать и я, да и многие, звали его  "колоколистом", а не "звонарем",
как ты, потому что он был на особом положении среди звонарей.
     Он пришел ко мне как настройщик, и, конечно, после него никто и никогда
не сравнится с ним в настраивании роялей".
     Да, моя Нина права. Равного ему настройщика не было. Он входил в дом --
с  шутками, как входит Дед-Мороз: неся им праздничные веселье и  радость. Он
потирал руки, он исходил  прибаутками. Его длинно-широкие, карие, восточного
типа  глаза  сверкали. Он смеялся.  Он радовался.  Вот сейчас рояль  --  эта
"темперированная,  да к  тому же  расстроенная  дура"  --  преобразится. Его
абсолютный слух геройски готовился к испытанию.
     -- Можно нначать? -- говорил он.
     И вот еще одно воспоминание о моем герое.  Рассказала это хормейстер Л.
Ф. Уралова-Иванова, в те годы -- студентка консерватории, ученица профессора
П. Г. Чеснокова.
     -- Я была старостой и однажды услышала, как  товарищи-студенты говорили
друг другу: "Сегодня сбегаем с истории..." "Зачем?" -- спросила я. -- "Котик
Сараджев звонит в церкви!" -- "Ну и  что?" -- "Так  мы  же  идем слушать его
звон! А ты?" -- "Зачем я пойду? Я знаю хороший колокольный звон". -- "Да это
совсем не то, -- уговаривали студенты. -- Это же не церковный звон! Это надо
слышать! Музыканты обязаны это и слышать и знать! Такого в  жизни никогда не
было!" Мы уже сбегали по лестнице.
     Позднее  о  К.К. Сараджеве мне  пришлось  услыхать от  профессора  Г.А.
Дмитриевского,  -- продолжала  она, -- но уже не как  о мастере колокольного
звона, а как о музыканте гениальной одаренности.
 
     Приятно  мне  было  получить  письмо  старого  москвича,  писателя Б.А.
Тарасова:
     "Котика  Сараджева  я  видел,  ходил  слушать  его  звон  в  Кисловский
переулок. Он  производил удивительное впечатление человека, одержимого идеей
-- выразить переполнявшие  его  звуки через колокольную симфонию... Играл он
самозабвенно-отрешенно, играл, забывая все и вся.
     Он был красив, черты  мягче, чем у его отца. Поразительно длинные белые
пальцы, такие  пальцы я видел только у  Софроницкого, но  у  того  руки были
крупные, а у Котика -- обычные".
 
     Перед окончанием  моего "Сказа" я  встретилась со  своим старым другом,
писательницей и художницей Мариечкой  Гонтой.  Оказалось,  она  слышала звон
Котика,  была  на концерте  "известного  звонаря Москвы,  молодого музыканта
Сараджева".
     --  Незабываемо! Ни с  чем не сравнимо!  Колоколенка в  Староконюшенном
переулке, как и церковь,  была низкая, с широкими  аркадами. На фоне  синевы
выделяется летучий силуэт человека без шапки, в длинной рубахе, державшего в
руках веревочные вожжи  ушедших в  небо гигантских коней. Пудовые колокольцы
неистово гремели, раскалывая небо жарким пламенем праздничного звона.
     Большой колокол -- как гром; средние -- как шум лесов, а самые малые --
как  громкий  щебет птиц.  Оживший голос природы! Стихии заговорили!  И всем
этим многоголосьем правит человек, держащий в руках струны голосов. Это была
музыка сфер! Вселенская, теперь бы сказали -- космическая!
     -- Это -- грандиозно! -- сказал взволнованно рядом стоящий человек, как
я узнала позднее -- композитор Мясковский.
     А.В. Свешников, нынешний ректор Московской консерватории, тоже слышал в
двадцатые годы звон К.К. Сараджева, в церкви на Сретенке. Вот его отзыв:
     "Звон его совершенно не был похож на обычный церковный звон. Уникальный
музыкант. Многие русские  композиторы пытались имитировать колокольный звон,
но Сараджев заставил звучать колокола совершенно необычайным звуком, мягким,
гармоничным, создав совершенно новое их звучание".
     Зимой 1975-1976 года я встретлась в Доме творчества "Внуково" со старым
московским дирижером Л.М.  Гинцбургом. Он знал К.К.  Сараджева,  помнил  его
игру. Вот что я записала с его слов:
     "Сараджев  мог один  и  тот  же  колокол  заставить звучать  совершенно
по-разному. Если современная теория музыки  имеет дело максимум с 24 звуками
в октаве, то слух Котика улавливал бесконечное  их множество. Соединяя их по
собственным законам, он создавал гармонию какого-то нового типа.
     Когда он давал  концерты,  поражало  то, что  он  создавал некую  новую
форму,  конструкцию,  очень сильно  эмоционально  действующую.  Иногда  звон
выражал печаль, иногда  это  был мирный звон, иногда торжественный... Помню,
один  раз  он начал с очень  высоких серебристых звуков, постепенно снижая и
доходя до тревожных, предостерегающих, -- до набата на фоне угрожающего гула
и множества  колокольных  голосов  и  подголосков. Это было поразительно: не
похоже ни на один ранее слышанный колокольный звон Котик Сараджев был уникум
-- второго такого нет.
     В обыденной жизни Котик был  мягок, не повышал голоса, не ссорился, был
почти незаметен. Во время игры -- преображался. В своей истовости он доходил
до высшей степени самозабвения".
     Заслуживает  внимания  высказывание   Е.   Н.   Лебедевой,   пианистки,
собирательницы  народных  песен,  правнучки  Кутузова,  написавшей  "Историю
колоколов  и  материалы о колокольных звонах", с которой советовался Котик о
задуманной им звоннице.
     "Константин Сараджев был энтузиастом колокольного звона. Псевдоним "Ре"
взят им оттого, что, когда  ударяли в  большой колокол одного  из московских
монастырей  тоном ре,  --  с ним  делался обморок, если  он  в это время был
вблизи".
     Музыкальную одаренность  его,  в особенности слух, Екатерина Николаевна
Лебедева считала гениальными.
     Необычайные  способности  Котика  заинтересовали ученых и  врачей,  его
 
 
Страница сгенерировалась за 0.101 сек.