Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

Скачать Анастасия Цветаева - Сказ о звонаре московском

     Психолог Н.  А. Бернштейн произвел над  ним  любопытный эксперимент: он
попросил Котика, утверждавшего, что слышит звук  данного цвета, --  написать
на конверте  тональность каждой цветной ленты, в него положенной, -- что тот
и исполнил. Через некоторое время, много  спустя,  Н.А.  Бернштейн  попросил
Котика  повторить  эти записи, сославшись на  то, что  будто  бы их потерял.
Просьба его была исполнена. Сверив содержимое прежних и  новых конвертов, Н.
А. Бернштейн убедился в полной идентичности записей.
     В  каком  точно  году,  мне  не  удалась  узнать,  Котик  находился  на
исследовании  своей  нервной  системы  со  всеми  ее  особенностями слуха  и
музыкального восприятия окружающего -- в клинике.  Известный психиатр  В. А.
Гиляровский  читал  о  нем  лекцию студентам.  По  ходу ее ему  понадобилось
усыпить испытуемого.
     -- Для этого, -- сказал ему Котик, --  надо нажать клавиши рояля  (и он
назвал  ряд  нот) в определенной последовательности. А  для того  чтобы меня
разбудить, нажмите...  -- и он  назвал  другие  ноты.  (Увы, их названия  не
сохранились.) Его указание  исполнили.  Спал  он крепко; сколько -- не знаю.
Когда он был разбужен названными нотами, Гиляровский спросил:
     -- Что вам сейчас снилось, Константин Константинович?
     -- Я  сейчас был на даче, -- отвечал Котик, -- у моего друга Ми-Бемоль.
И сейчас она со своим отцом едет ко мне сюда.
     Лекция, вопросы и ответы, показ способностей Котика продолжалась. Когда
дело шло к концу, открылась дверь и вошли ожидаемая им Ми-Бемопь и ее отец.
     -- Кто же  это? Кто он? -- спросили затем Гиляровского  о Сараджеве, --
безумец или гений?
     Ответ известного психиатра гласил:
     "Дня нашего (с  ударением, в смысле -- "еще мало просвещенного" . -- А.
Ц.) времени, может быть, и назовут его "безумцем", но в будущем или все люди
будут обладать  такими  же способностями, или --  или он и  для Будущего  --
гений!"
     Я  имела  дело  и  с  оставшимися  от тех  пет документами,  по  каплям
выуживала нужные  мне сведения  для воссоздания  погибшей книги". Я начинала
работать как реаниматор.
     Меня  интересовали  письма  Котика.  Их  сохранилось  мало.  Но  и  они
позволяют воскресить его неповторимый облик человека и музыканта.
     С  1920 по  1922 год  семья Сараджевых жила в Севастополе, где  работал
отец,  К. С. Сараджев. Время было тяжкое. И хотя все  члены  семьи  отдавали
часть  пайка Котику, но этого было мало молодому организму. Любопытно, что в
цитируемом письме сам он  не  упоминает о голоде и  не объясняет, видимо,  и
себе причину своего физического состояния.
     Вот  выдержки  из  писем  Котика  к  его московскому другу,  некой Нине
Александровне  (фамилию установить не удалось), и  к В. М. Дешевову, в  20-е
годы  директору  Севастопольской  консерватории, в  момент  отправки  письма
переведенному в Петроград, в которых Сараджев говорит о своей композиторской
деятельности.
     "Неделю назад я  начал ходить  на урок теории композиции. Занимаюсь я с
музыкантом, его фамилия  -- Дешевов,  молодой, пет  50-ти.  Дело  идет очень
хорошо и быстро вперед, так как я с самого  детства безо всякой чужой помощи
был знаком с музыкой, теорией ее, -- тоже по своей "душе", так как она ни от
чего независимо музыкальна. Еще дитей я слышал у себя  в голове гармонии, из
них вытекала мелодия. Но  было и так, что только гармония. Было два урока, я
узнал много. Но я больше объясняю ему, чем  он мне. Результат  этот даст мне
большую пользу -- для того, чтобы писать сочинения. Но очень трудно  писать,
двоится в  глазах, пятилинейная строчка кажется мне десятилинейной; бывает и
меньше, так как некоторые строчки сходятся, из-за этого часто пишет Дешевов,
а я говорю, что писать. Играть я  ужасно утомляюсь -- все много труднее, чем
композиция.
     Двоение строк бывает горизонтальное и вертикальное. При такой  слабости
немыслимо мне в гору идти, в консерваторию. Он предложил мне ходить ближе --
к нему на дом.
     На первом уроке я сказал  ему, как создалась первая симфония: в 1918 г.
ночью,  29 марта и 30пго,  я впал  в состояние композиции.  Вокруг меня была
тьма, впереди же -- свет, имеющий сильный блеск. Вдали был огромный  квадрат
красновато-оранжевого цвета,  окружен был он двумя широкими лентами:  первая
-- красного, вторая  --  черного цвета: эта была  шире первой,  между  нею и
тьмой  оставалось  светлое  пространство  --  такое,  что  трудно  себе  его
представить. В нем видел я всю стоявшую передо мной симфонию. Вместе с тем я
и слышал ее, и она сильно овладела мною.
     Будто играл ее оркестр, но казалось, что он не такой, как обыкновенный,
большой, но неизмеримо большего масштаба, и память мучает меня до сих  пор в
состоянии композиции, все больше из первой и второй части. Тогда я ночью  не
сплю, встаю очень  рано. Но где же Таня, Ми-бемоль, где она? Признаться, мне
живется  все  хуже,  от  слабости  двоится   в  глазах   и  преследует  меня
головокружение,  даже мутнеет в глазах. Если бы вы знали, с каким физическим
трудом пишу я вам  это письмо, сколько раз оставлял и  отдыхал. Я так сильно
устал, что..."
     На этих словах письмо оборвано. А вот что  писал Котик В.  М. Дешевову:
"...Помню, не беспокойся, твою ко  мне просьбу написать тебе  все  остальные
космические  гармонизации.  Я  тебе их пришлю  по  почте.  Очень  просил  бы
прислать мне Гармонизацию До, списав ее; и  нашу работу, это очень нужно мне
для моей книги  о Колоколе; для  некоторые выводов,  -- и я  буду продолжать
работу. Но,  может  быть, меня  в  Севастополе  скоро не  будет.  Таня,  моя
бесценная  Таня, моя Ми-Бемоль, --  как нужно мне  ее теперь. Мне  нужно еще
одиночество. Я должен на время удалиться от общества -- для работы.
     Ваш, преданный Вам Котик.
     Я, конечно, вернусь".
     Думаю, и настойчивость мысли этой убедительна, мы стоим перед странными
фактами, но они сливаются воедино именно этой мыслью: проследив  десятилетие
молодых лет моего героя, мы находим у него в записях три женских имени: Лена
--  Таня -- Марина (Гопявская,  друг  юности). Ни одного  рассказа о них, ни
одного описания их  наружности  или сравнения их, но  у этих имен  неизменно
присутствует их музыкальное обозначение: все они Ми-Бемоль.
     Автор  думает: не  являлась  ли в душе этого своеобразного,  одержимого
страстью   к   колоколам   музыканта   тональность   Ми-Бемоль   воплощением
женственности,  женственности  как  гармоничности?  По которой томилось  его
мужественное, живое сердце?
     Любопытно, что Лена Ми-Бемоль, о которой мне говорила  Юлечка (балерина
Большого театра,  упомянутая у него и до 1920 г., и в 1930), в сознании  его
затмила имена Тани и Марины...
     Познакомилась  я и  с заявлением Сараджева в Антиквариат --  учреждение
при Наркомпросе, в чьем ведоме находились уникальные, ценные предметы, в том
числе  и колокола, снятые с  московских  колоколен.  Эти  колокола,  как уже
известно читателю, заинтересовали Котика.
     "Я, тов. Сараджев Конст. Конст., убедитепьнейше прошу обратить внимание
на это мое показание:
     Являясь  работником  по  художественно-музыкально-научной части, притом
композитором и специалистом по колокольно-музыкапьной отрасли, я, как знаток
всех колоколов,  колоколен  г. Москвы  и  ее окрестностей  (374 колокольни),
считаю своим величайшим долгом обратиться со своей весьма крупной просьбой в
области   колоколов,   имеющей   колоссальнейшую   художественно-музыкальную
ценность и притом же и научную, а именно:
     Прошу иметь в виду такие-то 98 колоколов, находящихся на таких то 20-ти
колокольнях г. Москвы, перечисленных тут же; каждый из этих  колоколов носит
название  номера, под  каким  находится он  на  данной колокольне.  Здесь  я
указываю, на какой колокольне который  именно колокол необходим мне. Примите
тоже  во  внимание то, что сущность этих  колоколов,  в смысле  их звучания,
является крупнейшею,  своеобразно оригинальнейшею в области музыки, и  как в
науке  о  таковой,  и  как  в  искусстве,  представляя  из  себя  величайшую
художественно-музыкально-научную  ценность, они никак, ни под каким видом не
должны быть подвержены уничтожению!
     К. К. Сараджев
     (Следовало приложение: список  20-ти  колоколен, каждая -- с числом  ее
колоколов, с их названиями,  общим числом 78.) В это время  Котик был  занят
вычерчиванием плана будущей  звонницы. Над ним аккуратно, любовно, прилежным
его      полудетским      почеркам      значилось:      "План     Московской
Художественно-музыкально-показательной  концертной  колокольни".  Сбоку,   в
углу: "К.  К. Сараджев".  За  планом  следовала  "Схема  расположения  20пти
колоколов   полного   музыкального   подбора   на  Художественно-музыкальной
концертной колокольне г. Москвы".
     На  схеме  изображены  мягкие   связи   межколокольных  языков   --   в
противоположность  прежним  связям, жестко  державшим  в одной  общей  связи
несколько  колоколов, сразу  дававших один и  тот  же механически вызываемый
аккорд.
     Новое устройство позволяет целым рядом изгибов вызвать удар отдельного,
нужного колокола, создать необычный аккорд  опытом игры и гибкостью пальцев.
Аккорды,   постоянно   изменяемые   свободой  этого   переустройства,   дают
неслыханное  до  того  звучание,  создавая  новую гармонию. Тогда как обычно
звонари просто собирали колокольные веревки  в один узел, повторяя церковный
стандарт звона.
     Новизной  технологии К. Сараджева  частично  объясняется  несравнимость
впечатления т его игры, ее отличие от игры  других. Мало того, что природное
мастерство отличало его от других звонарей, он сумел и саму технологию звона
поставить на высшую ступень.
     Узнаю;  с  симпатией  к  замыслу  Котика  отнеслись  многие   известные
музыканты,   написавшие   письмо-ходатайство  в   Народный   Комиссариат  по
просвещению о предоставлении ему необходимых колоколов;
     "Государственный институт музыкальной  науки,  признавая художественную
ценность  концертного  колокольного звона,  воспроизводимого  т. Сараджевым,
единственным  в  СССР исполнителем и композитором  в  этой  отрасли  музыки,
считает,  что разрешение  ему колокольного звона  может быть  дано  лишь при
условии устройства звонницы  в  одном из  мест,  не  связанных с религиозным
культом. Использование гармонии колоколов неоднократно имело место в истории
развития музыкальной культуры. В Германии и Франции в 16  и  17  вв. мелодии
колоколов   сопровождали  игру  оркестров  на   широких  народных  городских
празднествах  --  отнюдь не религиозного,  а напротив того, чисто  светского
характера.
     Константин Константинович  Сараджев отдал этой задаче  многие годы.  За
последнее  время   ему   удалось  своими  скудными  средствами  улучшить   и
организовать клавиатуру  для колоколов на одной  из московских колоколен, но
работе его  препятствует:  во-первых,  недостаток  нескольких  колоколов,  а
во-вторых,  --  зависимость  от   религиозной  общины,  являющейся  хозяином
колокольни.
     Мы  обращаемся  с   ходатайством  о   предоставлении  К.  К.  Сараджеву
необходимых ему колоколов определенного тембра из фонда снятых колоколов или
с  колоколен закрытых церковных зданий. Работа К. К.  Сараджева представляет
собой  выдающийся интерес, т.к. она связана с писанием теоретического труда,
имеющего  общемузыкальное  значение. Недостаток  колоколов препятствует  его
капитальной  экспериментальной  показательной  работе  и  останавливает  его
чрезвычайно  интересный капитальный труд  (см. предшествующие  работы  Ванды
Ландовской и Оловянишникова)..."
     Под  письмом  стоят  подписи  профессоров  Московской  консерватории  и
известных  музыкантов  --  Р.  Глиэра,  а.н.  Александрова,  Г.  Конюса,  Н.
Гарбузова, Н. Мясковского и других.
        "ГЛАВА 16"
     Сохранились  записи  К.  К. Сараджева о  соответствии  звука  и  цвета.
Записей  этих было много с  перечислением всех  звуков октавы. Вот несколько
образцов:
     Ми-мажор -- ярко-голубой,
     Фа-мажор -- ярко-желтый,
     Си-мажор -- ярко-фиолетовый,
     Ми-минор -- синий, серовато-темный,
     Фа-минор -- темно-коричневый,
     Си-минор -- темно-красновато-оранжевый и т.д.
     Этим  вопросом занимались  еще два  выдающихся  композитора  --  И.  А.
Римский-Корсаков  и  А.  И.  Скрябин, они  также  обладали  ярко  выраженным
цветовым слухом.
     Скрябин  в   своей  последней  симфонической  поэме  "Прометей"  мечтал
применить согласованную с музыкой смену цветового освещения зала (что сейчас
и делается  с помощью созданной цвето-звуковой установки.  -- А. Ц.). Но  не
только это сближает Сараджева  и Скрябина. Видимо, музыкальное мировоззрение
Сараджева и Скрябина весьма близко: Скрябин  не раз говорил о том, как тесно
ему на рояле и как не точна передача нужного звука. ("Я чувствую, что должен
здесь быть звук только  чуть выше, чем нота, в другой раз чувствую, что звук
должен быть лишь чуть-чуть ниже ноты...")
     И  вот еще о  близости К.  К. Сараджева и А.  Н.  Скрябина: чрезвычайно
интересовали  Скрябина колокола; он много им отдал  внимания и  в  1913 году
записал торжественный колокольный звон; запись, к сожалению, утеряна.
     Мне удалось достать через младшего брата Котика -- Нила Константиновича
Сараджева  нотный лист,  надписанный рукою Котика. "Подбор  индивидуальности
колоколов церкви Марона в "Бабьем городке" :
     Основное   сочетание   "индивидуальности   Большого   колокола   церкви
Богоявления в Елохове (Москва) (следует нотная запись).
     Должен   сказать,   что   этот  колокол  имеет   связь   с   некоторыми
произведениями композитора А. Н. Скрябина, но разбираться в  этом необходимо
весьма тончайше..."
     Вслед  за этим  Котик  перечисляет  множество произведений Скрябина,  в
которых он  слышит отзвук  копокопьности.  И  чрезвычайно  интересно,  что в
перечень вошли названия произведений  от  самых  ранних, скромных,  до самых
сложных  в  гармоническом отношении: от 2-й  "Мазурки" опуса  3  до поэмы "К
пламени", написанной в 1914 году.
     Я прочла записи моего звонаря после чьих-то о Котике слов: "Он, видимо,
чужой музыки не воспринимал -- и не знал?"  И я так же думала! Но ведь Котик
удивлял -- неустанно'
     Отношение  Котика  Сараджева  к  Скрябину,  пристальное   изучение   им
творчества старшего современника, произведшего в  те годы целую  революцию в
музыке,  освещает  Котика  с  новой  еще стороны: оказалось,  что он  не был
равнодушен к чужому творчеству.
     Прослушав  единственно  уцелевшую   гармонизацию  (на   рояле)  Котика,
записанную им на нотной бумаге в его взрослые годы,  --  композитор В. Серых
сказала:
     "Полная отрешенность от чувственности в музыке. Созерцательность. Какая
гармония!
     Со  Скрябиным если  и  можно найти сходство,  то  только  внешнее.  Нет
обостренности, экзальтированности Скрябина. Чистая созерцательная сфера..."
     Да, я работала как реаниматор. Увы, собственные болезни начинали мешать
мне;  мне шел восемьдесят первый год. Я  вчитывалась  в стертые, пожелтевшие
листки, и они заражали меня энергией. Сердце пылало по-новому. И виделось --
впереди, в тумане еще, -- новая книга о Котике Сараджеве, та, что я написала
теперь.
     В  месяцы  рождения  "Сказа  о  звонаре   московском"  из  когдатошнего
"Звонаря"  я глухо и трудно спрашивала себя: что же делал Котик в годы нашей
долгой разлуки, в те годы, когда  уже не  было колокольного звона? И долго я
не находила ответа. В  1975  году  через  музыканта Л.  Уралову-  Иванову  я
встретилась  с родными  Котика: братом Нилом, женой брата Галиной Борисовной
(урожденной  Филатовой) и сестрой моего героя  Тамарой. От них  узнала,  что
делал Котик в те поздние годы: он писал свою книгу "Музыка - Колокол".
     Увы, семья  жила в разных городах:  Котик умер в Москве в 1942 году,  а
родные его жили в Ереване, где их отец, Константин Соломонович Сараджев, был
назначен  директором  консерватории.  Военные события,  переезды... Старания
брата и сестры сохранить книгу Котика не увенчались успехом. Книга, попавшая
в  руки чужих людей, не понимавших ее  ценности, не сохранилась,  но то, что
удалось  получить родным, они сберегли:  разрозненные  листы последней главы
книги, отрывочные  черновики  заключительной главы,  носившей название  "Мое
музыкальное  мировоззрение". Эта  драгоценность  в моих  руках, и ею увенчаю
конец моей книги о нем.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1048 сек.