Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев - Жизнь Василия Фивейского

Скачать Леонид Андреев - Жизнь Василия Фивейского

        Х
 
     Все долгие зимние вечера о. Василий проводил вдвоем с  идиотом,  как  в
одну скорлупу заключенный вместе с  ним  в  белую  клетку  сосновых  стен  и
потолка.
     От прошлого он сохранил любовь к яркому свету - и  на  столе,  нагревая
комнату, белым огнем пылала большая  лампа  с  ^пузатым  стеклом.  Замерзшие
окна, запушенные инеем, светлели под огнем и искрились,  были  непроницаемы,
как стены, и отделяли людей от серой ночи. Безграничным кольцом она облегала
дом, давила на него сверху, искала отверстия, куда бы пропустить свой  серый
коготь, и не находила. Она бесновалась у дверей, мертвыми  руками  ощупывала
стены, дышала холодом, с гневом поднимала мириады сухих, злобных снежинок  и
бросала их с размаху в стекла, -  а  потом,  бесноватая,  отбегала  в  поле,
кувыркалась,  пела  и  плашмя  бросалась  на  снег,  крестообразно   обнимая
закоченевшую землю. Потом поднималась, садилась на корточки и долго  и  тихо
смотрела на освещенные окна, поскрипывая зубами. И снова с визгом  бросалась
на дом, выла в трубе голодным воем ненасытимой злобы и тоски и обманывала: у
нее не было детей, она сожрала их и схоронила в поле, в поле...
     - Метель, - говорил о. Василий, прислушиваясь, и снова опускал глаза на
книгу.
     Она нашла. Огонь большой лампы проточил  кружок  в  пушистой  броне,  и
заблестело мокрое стекло, и снаружи она прильнула к  нему  серым  бесцветным
глазом.  Их  двое,  двое,  двое...  Ободранные  голые  стены  с   блестящими
капельками янтарной смолы, сияющая пустота воздуха н люди. Их двое.
     Склонив маленький и тесный череп, идиот  клеил  из  картона  коробочки:
мазал клеем, держа кисть за кончик длинной ручки, и резал бумагу,  и  каждый
лязг ножниц  отчетливо  и  громко  разносился  по  пустому  дому.  Коробочки
выходили плохие, кривобокие, грязные, с торчащей и  отклеивающейся  бумагой,
но он не знал этого и продолжал  работать.  Изредка  он  поднимал  голову  и
неподвижным  взглядом  из-под  узких  звериных  век  смотрел  в   освещенное
пространство комнаты. Там толклись, метались и  кружились  звуки.  Шуршание,
шорох, треск, протяжный вздох. Они вились над  ним,  паутиной  пробегали  по
лицу и входили в голову - шуршание, шорох и протяжные, длительные вздохи.  А
человек против него был неподвижен и молчал.
     - Бах! - стреляло высыхающее дерево, и, вздрогнув, о.  Василий  отрывал
глаза от белых страниц. И тогда видел он и голые стены, и запущенные окна, и
серый глаз ночи, и идиота, застывшего с ножницами в руках. Мелькало все, как
видение - и снова перед опущенными глазами  развертывался  непостижимый  мир
чудесного, мир любви, мир кроткой жалости и прекрасной жертвы.
     - Па-па, - бормотал идиот недавно узнанное слово и исподлобья сердито и
тревожно смотрел на отца.
     Но человек не слышал и молчал, и вдохновенным было светлое лицо его. Он
грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил -  верою  тех
мучеников, что всходили  на  костер,  как  на  радостное  ложе,  и  умирали,
славословя. И любил он - могучей, несдержанной любовью властелина, того, кто
повелевает над жизнью  и  смертью  и  не  знает  мук  трагического  бессилия
человеческой любви. Радость, радость, радость!
     - Па-па! Па-па! - еще раз пробормотал идиот, но  не  получил  ответа  и
снова взялся за ножницы. Но скоро бросил их -  и,  уставившись  неподвижными
глазами, оттопырив большие уши, терпеливо ловил бегающие  звуки.  Шипение  и
шорох, визг и свист. И хохот. Она играла. Она садилась на бревна  покинутого
сруба, качалась н бахалась в снег, и тихо кралась в угол, и рыла там  могилу
для чужих, для чужих. И пела: для чужих, для чужих. И с радостью  взметывала
вверх и раскидывала широкие серые крылья, высматривая; камнем падала вниз и,
кружась, проносилась в темные окна заиндевевшего сруба, с визгом и  свистом.
За снежинками гонялась она, - и, бледные от страха, вытянувшись вперед,  они
молчаливо бежали.
     - Па-па! - громко кричал идиот. - Па-па!
     Человек слышит и поднимает голову - с длинными исседа-черными волосами,
как метель и ночь обволакивающими лицо. На минуту  перед  ним  встают  голые
стены, и злобно-испуганное лицо идиота,  и  визг  разыгравшейся  вьюги  -  и
наполняют душу его мучительным восторгом. Свершается - свершилось!
     - Ну, что, Василий? Чего не клеишь - клей!
     - Па-па!
     - Что волнуешься? Метель? Да, да. Метель.
     О. Василий прильнул к стеклу - глаз в глаз с серою ночью - и смотрит. И
шепчет с ужасом.
     - Отчего он не звонит? Что, если кто-нибудь блуждает в поле?
     Она плачет:. в поле, в поле, в поле!..
     - Погоди, Василий. Я схожу к Никону. Я сейчас вернусь.
     - Па-па!
     Дверь хлопает, впуская звуки. Они жмутся у дверей, - но там нет никого.
Светло и пусто. Один за другим они крадутся к идиоту - по полу, по  потолку,
по стенам, - заглядывают в его звериные глаза, шепчутся, смеются и  начинают
играть. Все веселее, все резвее. Они  гоняются,  прыгают  и  падают;  что-то
делают в соседней темной комнате, дерутся и плачут.  Нет  никого.  Светло  и
пусто. Нет никого.
     - Во-о-м! - откуда-то сверху падает  первый  тяжелый  удар  колокола  и
разгоняет маленькие испуганные звуки. - Во-о-м!  -  падает  второй,  глухой,
вязкий и разорванный, точно захватило  ветром  широкую  пасть  колокола,  он
задохнулся и стонет.
     Убежали маленькие звуки.
     - Вот и я! - говорит о. Василий. Он весь белый и дрожит. Тугие  красные
пальцы никак не могут перевернуть белой страницы. Он дует на них, трет  одну
о другую, и снова  шуршат  тихо  страницы,  и  все  исчезает:  голые  стены,
отвратительная маска идиота и  равномерные,  глухие  звуки  колокола.  Снова
безумным восторгом горит его лицо. Радость, радость!
     - Бо-о-ом!
     Она играет с колоколом. Она ловит его гулкие, толстые  звуки,  обвивает
их шипением и свистом, рвет, разбрасывает - тяжело катит их в поле, зарывает
в снег и прислушивается, склонив голову набок. И снова бежит навстречу новым
звукам, неутомимая, злая и такая хитрая, как бес.
     - Па-па! - кричит идиот и бросает на пол звякнувшие ножницы.
     - Ну, что?.. Ну, успокойся.
     - Па-па!
     Молчание в комнате, свист и злое шипение метели и вязкие, глухие удары.
Идиот туго ворочает головой, и тоненькие, безжизненные ноги его с  согнутыми
пальцами и нежной, не знающей  земли  подошвой  слабо  шевелятся,  бессильно
порываясь к бегу. И зовет:
     - Па-па!
     - Ну хорошо. Перестань. Слушай, что я прочту тебе.
     О. Василий перевернул назад страницу и начал строгим и важным  голосом,
как в церкви:
     - "И, проходя, увидел человека, слепого от рождения..."
     Он поднял руку и, бледнея, взглянул на Васю.
     - Понимаешь! Слепого от рождения.  Никогда  не  видел  солнца,  ни  лиц
друзей и близких. Явился в жизнь - и тьма объяла его. Бедный человек! Слепой
человек!
     Голос попа звучит крепкою верою и восторгом  насытившейся  жалости.  Он
молчит и смотрит тихо, улыбающимся взглядом, точно не хочет он расстаться  с
этим бедным человеком, который был слеп от рождения, не видел лица  друга  и
не думал, как близка к нему божественная милость. Милость  -  и  жалость,  и
жалость!..
     - Бо-о-м!
     - Ну, слушай же,  сын.  "Ученики  его  спросили  у  него:  "Равви,  кто
согрешил: он или родители его,  что  родился  слепым?"  Иисус  отвечал:  "Не
согрешили ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явилось дело
божие".
     Крепчает  голос  попа  и  наполняет  всю  обнаженную   комнату   своими
раскатами. И его широкие звуки пронизывают тихое шипение, и шорох, и  свист,
и растянутый, разорванный, блуждающий гул  задохнувшегося  колокола.  Идиоту
весело от огненного голоса, от блестящих глаз, от шума, свиста  и  гула.  Он
хлопает себя по оттопыренным ушам, мычит,  и  густая  слюна  двумя  грязными
рукавами ползет по низкому подбородку.
     - Па-па! Па-па!
     - Слушай, слушай. "Мне должно делать дела пославшего меня, доколе  есть
день; приходит ночь, когда никто не может делать". - "Доколе я в  мире  -  я
свет миру". Во веки веков, во веки веков! - посылает  он  в  ночь  и  метель
страстные торжествующие крики. - Во веки веков!
     Зовет блуждающих колокол, и в бессилии плачет его  старый,  надорванный
голос. И она качается на его черных слепых звуках и  поет:  их  двое,  двое,
двое! И к дому мчится, колотится в его двери и окна  и  воет:  их  двое,  их
двое!
     И о. Василий смутно слышит ее и сурово спрашивает идиота:
     - Ты что бурчишь там?
     Но идиот молчит, и, еще раз с недоверием взглянув на него,  о.  Василий
продолжает:
     - "Я свет миру. Сказав это,  он  плюнул  на  землю,  сделал  брение  из
плюновения и помазал брением глаза слепому - и сказал ему: "Пойди  умойся  в
купальне Силоам" (что значит  посланный).  Он  пошел  и  умылся  и  вернулся
зрячим".
     - Зрячим, - Вася, зрячим! - грозно крикнул поп и, сорвавшись  с  места,
быстро заходил по комнате. Потом остановился посреди ее и возопил:
     - Верую, господи! Верую!
     И тихо стало. И громкий скачущий хохот прорвал тишину, ударил  в  спину
попа - и со страхом он обернулся.
     - Ты что? - испуганно спросил он, отступая.
     идиот смеялся. Бессмысленный зловещий смех разодрал до ушей неподвижную
огромную маску, и в широкое отверстие рта неудержимо рвался  странно-пустой,
прыгающий хохот: "Гу-гу-гу! Гу-гу-гу!"
 
 
Страница сгенерировалась за 5.6077 сек.