Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Селение любви

Скачать Игорь Гергенредер - Селение любви

     * * *
 
 
     Впервые в жизни я  завтракаю не с гурьбой детей, а с двумя взрослыми. Я
потрясен:  до чего вкусной оказалась горячая пшенная каша, сваренная с мелко
нарезанной  вяленой  воблой!  Поглядываю  на   взрослых:  их  немногословие,
непоколебимо-серьезный  вид  одушевляют  поедание пищи  настроением  деловой
внушительности.  Стараюсь  быть  чинным  и  терзаюсь:  не  нахальство  ли  -
попросить добавки?.. Вдруг Марфа, бросив: - Не возражай! - накладывает в мою
тарелку еще каши.
     Я  расцвел  весельем,  которое впервые  в  моей жизни не было одиноким.
Когда она спросила, чего мне хочется на десерт, попросил  лакомство, о каком
бесплодно  мечтал  в  учреждении:  ржаной  хлеб   с  подсолнечным  маслом  и
сладким-сладким чаем.
     - Интересный вкус! - отметила она с вдумчивостью сомнения.
     Наблюдала,  как  я  обмакиваю  хлеб  в  блюдце  с  маслом,  подсаливаю,
откусываю,  запиваю приторно сладким  чаем - и неожиданно  чмокнула  меня  в
щеку.
     - А белый хлеб со сливочным маслом ты никогда не ел?
     - Ел. По праздникам.
     Она переглянулась с Валтасаром.
     - Будешь ежедневно есть!
     От  небывалой  сытости стало  скучно:  нельзя, как у нас  в учреждении,
сыпануть кому-нибудь соли в чай.
     Марфа,  как  бы  сосредотачиваясь  на  тревожном,  обратилась  к  мужу,
требовательно постукивая ложкой по чашке, на которой нарисован заяц:
     - Наш  словоохотливый сосед в э-ээ...  феерической куртке...  Раньше он
мне рассказывал - всю войну был разведчиком, а вчера объявляет - он летчиком
на этом... на боевике...
     -   На   штурмовике,  -  поправил  Валтасар   с  выражением   нарочитой
внимательности.
     - Да. И якобы немцы кричали: "Ахтунг, ахтунг! Спасайтесь кто может -  в
небе Черный Пауль!" А завтра скажет - был танкистом.
     - Ну и что - безобидно.
     - Когда  взрослый так  лжет и  постоянно?..  Надо оградить Арно от этой
семейки!
     - Попробуй - в бараке, с  общей кухней!  И не собираюсь - пусть все как
есть.
     Марфа прищурилась, выговаривая ядовито вопрос:
     - В чем тогда твоя роль?
     - Вмешиваться лишь при обстоятельствах особенного рода...
 
 
 
4.
 
 
     После завтрака,  не мешкая, Валтасар вывел  меня, как  он  выразился, в
естественные условия, то  есть во  двор. Перед  нами  тотчас оказалась толпа
мальчишек: они бросили турник, сломанный велосипед, волейбол.
     - Здравствуйте,  Виталь  Саныч!  -  вежливо  сказал  самый  старший,  с
волейбольным мячом под мышкой.
     - Привет, - сухо обронил Валтасар. - Вот... Я вам привел моего сына.
     Мальчишки  переглянулись: я понял - у них с ним  уже  был  разговор обо
мне.
     - Гога, - степенно сказал Валтасар старшему. - Вот, я вам его доверяю.
     Мальчишкам  явно  понравилось,  что меня  им  доверяют:  деловито,  как
какую-нибудь нужную вещь, они зачем-то поволокли меня под руки к поломанному
велосипеду. Я  вырывался, чтобы показать, что сам умею ходить, но Гога понял
иначе:
     - Не видите, он вообще!.. - и позвал: - Тучный! Посади на себя!
     Передо мной с готовностью склонился толстый крепыш, меня взгромоздили к
нему на спину - поддерживая с боков, толпа двинулась по двору.
     - Чегой-то? Чего его? - долетало до меня из-за толпы.
     -  Это  Виталь Саныча... Виталь Саныч велел... Виталь Саныч сказал... -
имя моего нового отца звучало на все голоса, я понял: для мальчишек двора он
не менее внушительная фигура, чем для обитателей учреждения.
     - На фиг  велосипед! -  Гога  вдруг  с пренебрежением ковырнул  рукой в
воздухе. - Пошли лучше Агапычу стукалочку заделаем?
     -  О,  точняк!  Стукалочку,  стукалочку!  -  закричали мальчишки, толпа
устремилась за сараи.
     Тучный с шага перешел на бег, я подскакивал  на его  спине, аппарат мой
жалобно скрежетал.
     - Эй, отвинтится нога! - мальчишки на бегу предостерегали Тучного.
     - Н-н-не от...вин-н...тит...ся!  - он отвечал задыхаясь, но не  убавляя
шага, и крепко держал меня за коленки.
     За сараями  на отшибе я  увидел домик. Мы залегли в сухой  канаве, двое
подкрались к домику, завозились возле  окна.  Нужно было в оконную раму  над
стеклом  вонзить иглу с привешенной картофелиной, от нее протянуть  нитку и,
дергая, постукивать в стекло картошкой, пока не выскочит хозяин.
     Что-то не ладилось - мальчишки от дома махали нам.
     - Меня зовут, -  сказал  Тучный удовлетворенно:  он  был  специалист по
стукалочкам. - Сходить? - спросил Гогу.
     - Дуй! - велел тот. - А его, - кивнул на меня, - пусть Бармаль возьмет.
     Спустив  меня со спины,  Тучный  с небрежным  видом сплюнул, побежал  к
домику, а ко мне пробрался по канаве  хмурый костлявый мальчишка со странным
прозвищем Бармаль.
     -  Атас! - вдруг резанул  крик -  мальчишки покатились от домика: из-за
него вынырнул шустрый старик и понесся прямо на нашу канаву с воплем:
     - Собак спущу-ууу!
     После я узнал - никаких собак у старика Агапыча не было.
     Ватагу  метнуло из канавы. Гога - какие страшные сейчас у него глаза! -
готовый покинуть канаву последним, указывал на меня  и орал Бармалю,  срывая
голос:
     - Саж-жай, дер-ри-ии! Я задержу!
     Мальчишка  взвалил  меня  на спину,  Гога  яростно подсадил,  застонав,
вытолкнул нас наверх.  Я сразу ощутил:  увы, силенки у Бармаля не те,  что у
Тучного, - Бармаль бежал медленно и, чувствуя, что нас настигают, завизжал:
     - Йи-и-ии!
     Я попытался обернуться, еле  удерживаясь на костлявой его  спине, краем
глаза увидел, как Гога отчаянно взмахнул рукой и кинулся под ноги Агапычу, в
этот же миг Бармаль повалился - я боднул головой землю, от страха не заметил
боли, встал.
     Агапыч, подмяв Гогу,  тузил его - в  панике я  пустился  к близким  уже
сараям, шкандыбая в своем аппарате.
     - Скорей! Жми!  Давай!  - мальчишки от сараев  махали мне, приседали  и
подскакивали для поощрения, самые смелые выдвинулись навстречу.
     - Во-о несется! - кто-то недоуменно воскликнул - от  счастья  похвалы я
прыгнул через кочку: аппарат мой скрежетнул, что-то больно вонзилось в ногу.
     Подошел, вытирая слезы, истрепанный Гога.
     - Фуражку забрал. Орет - за фуражкой с матерью придешь... А  ты чего? -
он с испугом надо мной наклонился: я сидел на земле.
     - Нога отвинтилась, - объяснили мальчишки.
     - Да не нога... - пробормотал я стесненно, - аппарат... винтик вылетел.
     Гога, снова решительный, раззадоренно-деятельный, распорядился:
     - Покажь!
     Но я обеими  руками держал ногу,  будто боясь,  что отнимут. Он, поняв,
приказал мальчишкам:
     - А ну отошли! Не фиг вылупляться!
     Те нехотя  отступили,  не  отрывая  от моей ноги глаз. Гога  задрал мою
штанину,  ощупал  аппарат,  обнаружил,  откуда  выскочил  винт,  из-за  чего
половина  аппарата  ниже колена  отделилась  от  верхней и  планка  до крови
продрала кожу.
     - Ищите винт!  - велел  Гога. - Тучный,  Бармаль,  дуйте по следам, все
обшарьте, и чтоб был!
     Сел на землю рядом со мной и вдруг крепко меня обнял.
 
 
 
5.
 
 
     Я знаю: здоровые дети жестоко дразнят искалеченных, обзывают беспощадно
ранящими словами.  А надо мной никто обидно не усмехнулся. Боятся Валтасара!
Чем же он их так застращал?..
     Лишь   гораздо   позднее  мне  открылись   своеобразные   истоки   того
неправдоподобного дружелюбия, какого я нигде больше не встречу.
     Через  здешние места пролегал путь, по  которому при Сталине отправляли
людей  в Казахстан, в Среднюю Азию. Слабые в пути  заболевали. Им предстояло
плавание  через Каспий на переполненных удушающих  зловонием  баржах. Многие
умирали,  и  охране в дороге  приходилось возиться с трупами.  Вот и  решили
самых сомнительных  оставлять.  На  равнине,  запытанной солнцем  и  зимними
леденящими  ветрами, возле  заброшенной землебитной фактории,  были выкопаны
землянки.
     Это место  стали называть Дохлым  Приколом, а  обитателей  - дохляками.
Старики,   инвалиды,  люди,  съедаемые  тяжелыми  заболеваниями,  не  просто
доживали  тут  последние  дни  под  надзором солдат с  овчарками,  а  тянули
посильное:  из  камыша,  какого  имелось поблизости  сколько  угодно,  плели
циновки, корзины, стулья, столики.  Сюда  разрешили приезжать трудоспособным
родственникам,  и  кое-кто приезжал.  Их трудами подвигалось  неодолимое для
доходяг, барак добавлялся к бараку...
     В  послесталинскую амнистию убрали караульные  вышки и объявили  Дохлый
Прикол рабочим поселком. Областная газета стала печатать статьи о том, какие
замечательные,  самоотверженные работники трудились и умирали  тут.  Поселку
дали  имя - Образцово-Пролетарск. Но люди, жившие по соседству, называли его
по-старому,   обитателей  дразнили  "хиляками",  "недоносками",   "дохляцким
отродьем", "чахоточными". Взвихривались драки.
     Дети поселка, пусть сами и  здоровые, с ранних лет чувствовали обиду от
слов "хромой", "однорукий" - такими у многих были отец или мать.
     Какую историю  я услыхал  от  Гоги. У его отца не было  по плечо правой
руки,  к тому же он  страдал язвой желудка. Когда буравили боли и корчащийся
человек катался по  полу,  фельдшер из вольнонаемных  впадал  в скептическое
оживление  -  уверял  доходяг:  беззастенчивая симуляция!  чтобы не  таскать
вязанки камыша...
     Однажды отцу попалась в зарослях гадюка - он дал укусить себя и умер.
     А отец Сани Тучного был горбун, умер от туберкулеза уже в амнистию.
     Матери Бармаля когда-то в  тюрьме изуродовали лицо - оно все перекошено
из-за  жуткого   шрама.   Отец  -  паралитик:  мучается  постоянной  дрожью,
подергиванием каждой жилки, ходит, будто приплясывает. Кто не знает, думают:
допился до чертиков или дурачится.
     Такие судьбы приняла в себя давильня, дабы, без ясной мысли о том, ради
чего она  старается, оделить меня редкостным согревающим  вином. Доставшейся
мне  завидной  добротой я  оказался обязан жалкой ноге,  пораженной  детским
параличом.
 
 
     * * *
 
 
     Мы  отправляемся  "на  городьбу" подсматривать, как  целуются. Когда-то
невдалеке от места, где завелся поселок, простиралось пастбище; его окружала
прочная ограда из  соснового леса,  который сплавляли по реке  в Каспий.  От
ограды   сохранился   отрезок   шагов   в   триста  длиной.   Вдоль  гнилого
разваливающегося   забора    косматился   султанистый   ковыль,   разрослись
бессмертник, молочай, болиголов. Зеленеющую на серой равнине полосу называли
городьбой.
     Мы были  в сарае -  пытались надеть мой аппарат на ногу Бармалю  -  как
вбежал  самый  младший в нашей компании шестилетний Костик и, приплясывая от
восторга, залепетал:
     - Зених с невестой... зених и невеста...
     Гога помог мне быстро зашнуровать аппарат, мы обогнули  сараи, вышли на
пустырь -  за ним тянулась городьба. На полпути  к ней, по  змеившейся через
степь колее, двигались две фигурки.
     - Тучный! - позвал Гога.
     Подошел молчаливый Саня, на шее у него висел бинокль в футляре, однажды
украденный из  машины  военных, что нередко  приезжали в  поселок за водкой.
Гога взял бинокль, поставив локти Тучному на плечи, прижал к глазам окуляры.
     - Нормально! В обнимочку чешут!
     Повел нас далеко в сторону от дороги, чтобы не вспугнуть парочку, войти
в городьбу много правее. Я  отставал, нетерпеливые оглядывались с досадой  -
Гога  показывал  им  кулак.  Наконец  он  вдруг  присел  передо  мной  -   в
растерянно-быстрой путанице движений я очутился у него  на спине.  Попытался
протестовать в  зароптавшей  смущенной  оторопи: на вожаке  - и  сидеть? Он,
сейчас отстраненно-замкнутый, приказал вскользь:
     - Кончай! Кончай!
     Побежал размашисто, коротко и  сильно дыша. От его  спины пахло  потом,
обнимая его, я прижался щекой к шершавой загорелой шее в мелких волосках.
     В городьбе мы  полежали, слушая птиц, жуя травинки; вернулась разведка,
доложила - парочка движется в нашем направлении.
     Мы поползли в пестрой и цепкой гуще зарослей.
     - Арно! -  сдавленно позвал  Гога;  меня пропустили вперед  к  нему: он
лежал за упавшим трухлявым столбом, проросшим травой.  Протянул мне бинокль:
я  увидел огромных, как  шмели,  муравьев,  здоровенные  красные крапины  на
стебле болиголова. Гога слегка повернул бинокль у меня в руках.
     - Вот они...
     Близко,  будто  в  двух шагах  от меня, обнимались  парень и девушка. Я
увидел поцелуй,  который соединился в сознании с  ударом пули в грудь -  так
дразняще-тяжела  была  его  неотразимая   жгучесть.  Меня  пронзило  смутное
чувство, оно напомнило  то,  что  я  пережил,  просыпаясь впервые в  комнате
Валтасара, когда мне привиделся таящий счастье занавес.
 
 
     * * *
 
 
     Придет время, и я переживу... то же? Нет! Насколько сильнее, необъятнее
это окажется!
     Гога  -  ему   тогда  будет  семнадцать:   мужественный  старший  друг;
шестнадцатилетний  Саня Тучный - молчун,  силач; неповоротливый  чудаковатый
одноклассник мой Бармаль - всех их застанет рядом со мной то, что случится.
     В  то  время  я  уже не один дома  - у меня пятилетний  брат  Родька  с
родинкой над  левой  бровью,  как  у  Марфы,  с вьющимися, как  у Валтасара,
волосами. Пока Родька не подрастет, мне намертво запрещено говорить ему, что
мы не  родные, и я  зову Валтасара  и  Марфу папой и мамой. У нас теперь две
комнаты  - мы с братом  в  старой, а родители  - в  соседней:  жильцы оттуда
переехали,  и ее дали нашей семье. Черный  Павел с  Агриппиной Веденеевной -
по-прежнему наши соседи.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1191 сек.