Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Селение любви

Скачать Игорь Гергенредер - Селение любви

9.
 
 
     После влажного бриза возобновился зной. Напал с рассвета - мы взмокли с
Бармалем по  пути в школу;  с  первого же урока класс изнывал, на  переменах
только и поминали купание.
     Придя из школы, мы застали во дворе всю нашу компанию, готовую к походу
на пляж.
     -  Опять  будешь три часа жрать?! - закричал мне Гога.  - Бери  куски с
собой - катим!
     Он  повез меня  на велосипеде.  Мы  катили  наезженной колеей по степи,
компания валила следом: сперва Гога не слишком от нее отрывался, наконец  не
вытерпел, нажал на педали - мы понеслись.
     Сколько раз за  шесть лет я преодолел эту  дорогу! Когда ни  у кого  не
случалось велосипеда, на середине пути  меня взваливал на спину Саня Тучный.
Восседая на нем, я вдохновенно развлекал друзей:
     - Ночь, короче,  страшная  до бешенства, темень,  ветрище! Лезем  мы  с
Валтасаром по болоту (компания  прекрасно  знает  - мы с Валтасаром сроду не
бывали ни на каком болоте),  лезем... и вдруг что-то белое спускается. Да...
Воздушный шар. Вот... А с него... с него...
     - Ну? - поторапливает Тучный; всем занятно, что же такое я преподнесу.
     -  С  шара,  короче, -  два  человека. И собака. Только  такая,  как бы
сказать, собака... что вообще даже и не собака... А робот  такой. Вот. Но на
самом деле и не робот. Короче, это те два  человека  думают, что  робот... а
он...  а  это  -  пришелец  с  другой  планеты... Оборотень  как  бы.  Он их
заманивает...
     Компания  шагает  некоторое  время  молча,  я  с  усердной поспешностью
приискиваю продолжение посногсшибательнее.
     - Толкай дальше! - требует Саня. - Не сачкуй.
     За мое фантазерство я авторитет во дворе - оказался схватчивым учеником
Черного Павла. Недаром  я его любимый слушатель.  И еще  я неупиваемо читаю.
Мне дарят книги, книги - Валтасар, его друзья.
 
 
     * * *
 
 
     Мое тринадцатилетие приехали отпраздновать  несколько  человек из  тех,
что  выкупили меня.  На крупной  голове  Ильи Абрамовича  залихватски сидела
барашковая папаха. Он как-то шало сорвал  ее, и полуседые чуть влажные кудри
встопорщились, поблескивая при электрическом свете.
     Илья  Абрамович Вульфсон  когда-то жил в Ленинграде, писал сценарии для
кино. В тридцать пятом году его  посадили. Пару лет спустя, в лагере, узнал:
расстреляли его жену; она была ученый-орнитолог. Средний сын погиб на войне,
погибла и дочь - пошла на фронт добровольцем. Старший сын, видный экономист,
был  из-за слабого  зрения негоден к  военной  службе. Пережил блокаду.  Его
расстреляли по "ленинградскому делу".
     Когда при Хрущеве Илью Абрамовича выпустили из лагеря, ему, разумеется,
не  подумали   возвратить  жилплощадь   в  Ленинграде.   Удалось  устроиться
преподавателем института в городе близ Каспия.
     Илья Абрамович не снял башмаки с калошами, а ловко выпрыгнул из них, не
заметил  предложенные тапки  и  живо  пошел ко мне в серых шерстяных носках.
Поцеловав меня в обе щеки,  улыбнулся какой-то длинной,  хитрой полуулыбкой,
будто предвкушая подковырочку:
     - Как звали полицейского, который преследовал Жана Вальжана?
     Я  ответил, и  вопросы  посыпались. Затем  "Отверженные" Гюго  уступили
место всемирной истории...
     Илья  Абрамович  со значительностью взглянул на других гостей и объявил
громким шепотом:
     - Выкупленный стоит потраченных денег!
     Гость,  которого звали Зямой и чье  лицо  было нетерпеливо-внимательно,
сняв очки, раскрыл глаза так, что над радужкой обнажились полоски белков.
     - Прямолинейно, однако...
     Валтасар,  помогавший Марфе расставлять на  столе тарелки, объяснил: со
мной "с самого начала не кокетничали на предмет больных  вопросов", и я моей
серьезностью и неболтливостью доказал верность выбранного подхода.
     -  Он допущен  к темам... - поведал  обо  мне Валтасар  и, выжидательно
помолчав, опустился на табуретку.
     Зяма скептически поджал губы и вдруг задал мне вопрос:
     - Кто такой Сталин?
     Я, через силу умеряя страстность, ответил:
     - Властолюб,  который  заставил  диктатуру  служить себе!  Его  сделало
насилие, оно давало ему топтать народы!
     Мой экзаменатор оценил:
     - Уровень! - и, сидя, отвесил полупоклон Пенцову. - Поздравляю! - затем
опять   обратился  ко  мне,  дружески-ироничный:  -  Но,   мой  юный   Арно,
остерегитесь сладенькой водички толстовства! Без насилия  нет борьбы, а  без
борьбы  мы  не  переделаем  мир.   Лишь  революционная  диктатура  сокрушает
угнетателей.  А  ренегату  Сталину  противостоит   сам  Маркс,  противостоит
гениальный практик Ленин.
     Зяма  носит  фамилию  матери;   его  отец,  знаменитый  командарм,  был
расстрелян  по  приказу Сталина. Сын  считает  себя верным  ленинцем. По его
мнению, Сталин - предатель, извративший марксизм-ленинизм. Например, то, что
ликвидировали   зажиточных    крестьян,   так   называемых   кулаков,   есть
широкомасштабное государственное преступление. Зажиточные  крестьяне  должны
были мирно врасти в социализм.
     - На столе сейчас высилась бы во-о-т такая горка белого хлеба!..
     Валтасар встал с  табуретки: -  Сядьте! - протянул он руки,  что  вышло
несколько картинно, и усадил гостя на свое  место, хотя тот перед тем удобно
сидел на стуле. - Страна, - продолжил  Пенцов с вымученной сдержанностью,  -
живет такой жизнью, что немыслимо размышлять  о чем ином, как не о хлебе и о
жестокости. Закоренело аморальный тип работает старшим воспитателем: я знаю,
хотя и  бездоказательно, что  он тайком живет  с  девочками-подростками. Наш
директор покрывает его. Их связывает прошлое. После войны оба были заняты на
одном поприще - вылавливали  по  стране беспризорников. Директор  - тогда он
был  офицер  известной службы  -  мне  рассказывали, мог  ударить пойманного
малолетка... - Валтасар  умолк и договорил  с  колебанием,  как  бы отступая
перед  необходимостью  произнести  это,   -  ударить  по   голове  рукояткой
пистолета... То есть наверняка кого-то убил. И этот детоубийца...
     Илья Абрамович страдальчески поморщился и пророкотал в кротком гневе:
     - Не может же у вас не быть никого - с потребностью добра к детям...
     -  Почему же, -  сказал Валтасар  сумрачно.  -  На  днях  уволили няню:
девятнадцати  лет, сама бывшая детдомовка. Позволяла  мальчикам...  Заявила:
"Они так и так с семи лет все знают. Жизнью безвинно обиженные, а мне горячо
благодарны! Пусть вам кто-то будет так благодарен!"
     - Что вы говорите... - пробормотал Илья Абрамович сконфуженно.
     Зяма строго следил поверх  очков и с  жаром начал о  том, что раз стали
валить сталинские статуи - "будут, и это не за горами, грандиозно-позитивные
сдвиги".
     - Реабилитируют не только маршалов, командармов. Засияют имена Бухарина
и Рыкова! Партия очистится  от перерожденцев, железная метла не минует этого
директора.
     Валтасар потупился и осторожно произнес:
     - Уповать,  что очистится сама?  Она  не  должна быть чем-то священным.
Чтобы мерзавцы не прикрывались партбилетом, нужны и другие  партии...  -  он
дружески, извиняющимся тоном  добавил:  - Конечно, партии с социалистической
программой - безусловно левые.
     Глаза Зямы ушли далеко за стеклышки очков.
     - Надеюсь, сказано необдуманно, - начал он с вынужденной любезностью, в
то время как втянутые  его  щеки загорелись синеватым румянцем, -  а то ведь
можно и  понять  - вы  подводите  мину под завоевания,  которые  не  удалось
погубить Сталину...
     Валтасар протестующе  вскинул  руки и замотал головой.  Илья  Абрамович
умоляюще, с лукавинкой, воззвал:
     -   Зяма,  ради  всего  святого,  не   надо!  К  счастью,  мы  все  тут
беспартийные, и нет нужды доказывать идейность.
     Тот,  к  кому он  обращался, крепко сморщил  лоб, очки  вздрагивали  на
тонкой переносице:
     -   Партию    создал   Ленин.   И   теперь,   когда   ленинские   нормы
восстанавливаются, когда...
     -  Хотелось  бы,  -  вставил Илья  Абрамович,  -  небольшого довеска  к
газетным обещаниям! Вспомните: когда мы выкупали молодого человека, с хлебом
были перебои, но черной икры хватало. А нынче?..
     Привычно-пониженные голоса повели разбухающую перепалку о том, когда  и
благодаря  чему  "будет  накормлен народ", "нравственность обретет защиту не
только  на  словах"  и "незамаранность детства даст  свои  плоды -  интимные
отношения поднимутся над низменным".
     Смуглый  брюнет,  чей  нос  опирался  на  стильно  подстриженные   усы,
сливавшиеся с короткой красивой бородкой, требовательно сказал:
     - Минуточку!  - и произнес: -  Идеи - треп,  если у  их поборников  нет
критически злого...
     - Евсей за Евсеево! - перебил  Зяма. - Ну скажите же ваше  излюбленное:
"За добро горло перерву!"
     Евсей отвечал взглядом наблюдательно-легкого юморка.
     -  Мы забыли  о герое нашего сбора, - проговорил осуждающе и повернулся
ко мне: - Друг мой, кому сегодня тринадцать, не покажете  - что вы поняли из
всего услышанного?
     Мое  сознание  утопало  в  едких  клубах   непроизвольно   возникающего
пережитого.  Наш  серый   многоэтажный   корпус,   провонявший   уборными  и
тошнотворной    гарью     кухни,    гневливая    праведница     Замогиловна,
свойски-снисходительный Давилыч. Директор, который  сейчас увиделся злобной,
с  черными  макушкой  и  хребтом,  овчаркой...   Болезненно-зримым  хлестали
воображение и письма матери... Будоражащий океан не мог не выйти из берегов.
     - Если  никак ничего  нельзя, то  - индивидуальный террор! - выдохнул я
мысль, поражаясь ее чужой завидной взрослости.
     Мгновенно все, кто  был в  комнате,  взглянули на закрытую дверь. Немая
минута окончилась  на  слабых звуках - Зяма, в каком-то крайнем  упадке сил,
пролепетал, адресуя Пенцову:
     - Вы взбесились? вложили ему...
     -  Не было! - Тот, потемнев  лицом, придвинулся ко мне, говоря глухо  и
жалобно: - Ты слышал от меня что-либо подобное?
     - Конечно, нет!  - Я внутренне ощетинился от остро-неприятного холода к
нему.
     - Пожалуйста, повтори всем, - попросил он, и я повторил.
     Он испытал облегчение  - сжал  кулак, несколько  раз взмахнул им, и мне
бросилось в глаза, как опутана венами худая рука.
     -  Ты  должен  раз и навсегда осознать,  - услышал я, - нельзя  даже  в
мыслях присваивать право решать о... о чьей-то жизни.
     Удрученный Илья Абрамович внес свою лепту:
     - Никому не дано лично осуждать на... на то, что ты взял себе в голову!
С этим невозможно жить среди людей! Это - злая доля, зло съест самого тебя.
     Зяма, тревожась до чрезвычайности, горячо зашептал:
     - Напомню, я предостерегал! Вырывать  из коллектива, пусть ужасного, но
-  коллектива! - чревато... риск есть и будет, мы не гарантированы от самого
нежелательного...
     Меня  выкручивало в преодолении вызова. Я завел руки  назад, вцепился в
спинку стула, скрючил пальцы здоровой ноги, стискивая  всего себя, чтобы  не
закричать: "Но  я  же не могу не  думать! А думая  - никогда не обхожусь без
выстрела! Я хочу-хочу-хочу хотеть того, о чем сказал!!!"
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1097 сек.