Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Селение любви

Скачать Игорь Гергенредер - Селение любви

     * * *
 
 
     Лицо Евсея  отразило как бы оттенок улыбки, что  свойственна сдержанной
натуре при виде чего-либо интересного.
     - В Арно бродит  ранимое самолюбие, и он поймал всех  вас на эффекте, -
сообщил он так, точно от него ждали объяснения. - Между тем, я чувствую, наш
друг  -  вовсе  не  экзальтированный  лирик,  а  неразвившийся  рационалист.
Проверим гипотезу? - спросил он меня и, отведя в угол, заслонив от взглядов,
принялся "гонять по математике".
     Его  работа  была  связана с исследованиями  в  заливе  Кара-Богаз-Гол:
уникальный  состав  веществ  в воде,  происходящие процессы. Евсей занимался
математической частью.
     Удовлетворившись моими ответами, он сказал намекающе:
     -  Все  стоит  на математике,  из нее  вытекает  и в  нее возвращается.
Хочется  кому  того   или   нет,  но  повседневность  планомерна!  Разлад  с
рациональным оборачивается нолями и минусами.
     Прибежала  из  кухни  Марфа   -  позвала  мужа,  они  принесли  шипящие
сковороды:  рагу из баранины, поджаренную на  сале  лапшу. Последствие  моих
слов нашло себя в общем желании  подстраховаться: включили магнитофон, чтобы
упредить возможность  сомнений  -  у  нас, под предлогом моего дня рождения,
нормальная бытовая гулянка.
     Илья  Абрамович,  стараясь  развеять неладное в обстановке,  что  цепко
держалось после сказанного мной, поднял  стопку жестом, полным достоинства и
приятности:
     - Царский пир!  - и перед тем как  чокнуться с Валтасаром,  пожелал мне
немного аффектированно: - Чтобы ты так жил!
     Взрослые  выпили, закусывают  соленой  килькой,  подхватывая  на  вилки
промасленные  кольца   лука.  Мне  и  трехлетнему  Родьке  дали  компота  из
сухофруктов  -  понемногу,  чтобы  сладкое не перебило  аппетит.  Магнитофон
выдает исполняемое с деланной заунывностью, кем-то безголосым:
 
     Будет вьюга декабрьская выть -
     То его понесут хоронить...
 
     Родька  стал приплясывать,  и его вид был само чувство ответственности.
Мои нервы еще  гудели, но не так воспаленно. Евсей  скосил на меня глаза  и,
намазав кусок мяса горчицей, уклончиво улыбаясь, взял рюмку:
     -  Водка для рационалистов - вода жизни, -  рассуждал  он как  бы сам с
собой,  - дозированная,  она  разгружает,  чтобы  не было  крена  в  сторону
невозможного...
     В  дальнейшем у меня  будет вдоволь  оснований вспоминать этот день,  и
однажды, уже в зрелую пору, я  уловлю в себе то, что облеку в образ: пролито
вино,  и  короткая  струя разбилась бесформенно...  Всплеск преобразуется  в
мысль,   что  не   случайности  редки  в   жизни,   а  редко   понимание  их
естественности.  По  смыслу  совершенно  никак  не  связанное со  всей  этой
историей, выступит  на первый план место в Книге  пророка Даниила: "Валтасар
царь сделал большое пиршество..."
     Валтасар, к которому  отнесено: "...ты взвешен на весах и  найден очень
легким".
 
 
 
10.
 
 
     Шины  увязают в песке, мы слезаем с велосипеда. На пляже почти вся наша
школа; беспрестанно кивая знакомым, двигаемся к  нашему  месту -  неудобному
глинистому обрывчику: там меньше народа. Гога знает - я стесняюсь моей ноги.
Два-три  года назад  не так стеснялся, хотя носил тогда аппарат:  друзья  по
очереди  (делать  это  каждому так нравилось!)  помогали  мне его снимать  и
надевать - чужие мальчишки,  гомозливо теснясь вокруг,  ненасытно  созерцали
процедуру.
     Но  теперь  я  все придумываю отговорки,  чтобы остаться  в брюках, мне
кажется, наш  обрывчик недостаточно удален от  толпы.  Сколько  купальщиков!
Взгляд  скользит  по  полуобнаженным  фигурам, скользит  -  задерживается на
одной: я  прикусываю губу. С  прикушенной  до крови губой  смотрю на стоящую
шагах  в  двадцати,  по щиколотку  в воде:  восхитительно  сложенная, ко мне
вполоборота, она еще не увидела меня.
     -  Гога! Вон та  - наша учительница! - я  шепчу,  а в моем  пересохшем,
будто  передавленном  горле  катается комок. - Она  же голая, Гога!..  Такие
узкие трусики - два пальца...
     При ней я почему-то всегда до безобразия наглею, на ее уроках я ехиден,
болтлив,  цепляюсь к ней,  трепливо переспрашивая, стараясь,  чтобы выходило
комичнее,  чтобы  потешался  весь  класс. Она скажет: "Возьмем рейсфедер". -
"Какой Федя?" - недоумеваю я. "Угольник..." Демонстрируя смелую развязность,
щиплю   Бармаля:  "Больно?  Вы  сказали,  ему  больно?"  Бармаль  добродушно
ухмыляется моему острячеству,  прощает щипок. Я чувствую, как глуп и  жалок,
но я бессилен самообуздаться. Нахально смотрю ей в глаза - бередяще хочется,
чтобы  она взбешенно крикнула: "Шут!"  Тогда  я  брошу в лицо ей  что-нибудь
предерзкое.
     Хотя она больше не глядела на меня жалостливо, как при первом появлении
в классе, я  мщу ей. Мщу не только  за тот взгляд, а как-то вообще - за  то,
что  мне  и  самому  непонятно... Иногда  она на меня  смотрит со  сквозящим
требованием встревоженной мысли - как мне тогда беспокойно! Едва не корчусь,
точно мне льют воду за шиворот.
     Все эти дни я разузнавал о ней - она  живет одна на квартире у старухи,
что вечно сидит на рынке с мешком семечек.
     Она  в  воде  по щиколотку; вытягивает ногу, водит ею по  воде,  словно
разглаживая,  решительно и мягко,  без  всплеска,  вбегает в протоку,  умело
плывет. Гога следит восхищенно.
     Сижу на  краю  раскаленного  обрывчика  и в яростно пожирающей  спешке,
будто смертельно  боясь  не  успеть, скребу глину  ногтями. Солнце плавится,
засыпая протоку  искристыми блестками, нестерпимыми для глаза, даль  видится
плохо,  сизовато-смуглая из-за рассеянной в воздухе  тонкой  пыли. В давящем
дремотном зное слышен стойко-плотский запах преющей тины.
     Искупавшись,  она вышла из протоки почти напротив нас  - мы встретились
взглядами. Я заерзал на искрошенной глине, колкой, как толченое стекло. Небо
излучало сухой, резкий, оттенка красной меди свет,  и приходилось щуриться и
терпеть, чтобы, глядя на нее, не прикрывать ладонью глаза.
     Она взошла к нам на бугор.
     - Почему ты не там? - кивнула на скопление купальщиков. - Там наши все.
     Молчу. И тут она догадалась. Я это понял по ее взгляду на мою ногу.
     - А  вы  почему  не  там? - спросил  и  нахально  и пришибленно, отчего
усмешка у меня, должно быть, получилась кривенькой.
     - Вы уже взрослые ребята - мне неудобно. Думала - подальше... - сказала
просто; в умных, все понимающих глазах - ни тени раздражения.
     Мне стыдно - она вовсе не  высокомерная; как я мог считать ее такой? Но
я не в силах немудряще сдаться.
     -  Садитесь, посидите с нами! -  сказал бесцеремонно, в страхе, что моя
наглость спасует.
     Она спокойно кивнула на песчаную полоску у воды:
     - Туда перейдем.
     Там открытое место, там с моей ногой я буду все равно что на сцене. Она
видит, как я не хочу переходить.
     - Песочек. А тут илисто и тина.
     Повела  рукой, будто распахивая невидимую  дверцу;  этот жест и то, как
она пошла, выступая гибко и плавно, было донельзя мило. Гога, не взглянув на
меня, покатил за ней велосипед.
     Беззвучно ругаясь,  ненавидяще комкая  подхваченную  с земли  майку,  я
заковылял за  ними. Как враждебен мне весь свет! Как ненавижу я всех, кто на
меня смотрит!
     Она опустилась  на песок, разгладила его ладонью и с наклоном головы  к
плечу - в этот миг вожделенно для меня интимным, - пригласила:
     - Загорай, Пенцов! И поговорим.
     Сказала  достаточно властным,  учительским  тоном - его я еще у нее  не
слышал. Я удивился ему, но еще раньше, чем удивился, - лег.
     - Ну - в брюках?! - она обернулась к Гоге: - Стащите с него!
     И  Гога,  добрейший старинный мой друг Гога,  по  первому  ее  слову, с
готовностью, с охотой сорвал с меня брюки.
     Я лежал на животе, морщась разметывал щелчками песок; лицо пощипывало -
наверно, я был кошмарно красен.
     Она сказала с неловкостью в грустном голосе:
     - Угловатый ты человек. Расшатанный и колючий.
     Скривив губы, я дул в песок, соглашаясь, что я неудобный человек.
     - Надо бы с твоими родителями познакомиться.
     - У него Валтасар сам педагог! - значительно произнес Гога.
     - Кто это - Валтасар?
     Гога деликатно смылся. Она переспросила, глядя ясно и настойчиво:
     - Что за Валтасар?
     Сгребая и разгребая песок, я хмуро рассказал мою историю.
     "Сейчас она меня пожалеет  - сплюну и уйду! - я со злостью ждал. - Лишь
первое  словечко  жалостливое  - крикну:  -  Ну,  все  услыхали?  Разузнали?
Довольны? - И обязательно сплюну!"
     Она молчала. Я осторожно взглянул.  Теперь она хмуро пересыпала песок в
ладонях.
     Вдруг тихо, в задумчивой замкнутости, будто меня вовсе и не было рядом,
сказала:
     - Красивое ты явление, Пенцов.
 
 
     * * *
 
 
     Я судорожно сглотнул.  Жутко-заманчивая  глубь ошеломления сказала мне:
вся моя жизнь, сжимаясь в мытарствах, одним угрюмо восстающим  усилием шла к
тому, что только что случилось. Я  обессилел счастливым бессилием, выговорил
бестолково невнятицу:
     - Фамилия-то... - и закатился смехом одуревшей  влюбленности  и секрета
двоих.
     Она смотрела вопросительно.
     - В учреждении... -  я остановился, пережидая  приступ, - фамилия  была
моя собственная, а  имя дали  Артем... а  теперь, ха-ха-ха... имя настоящее,
эстонское, а  фамилия... - и  я  не  мог больше ни  слова протолкнуть сквозь
тряску ликующего нутряного смеха, не более громкого, чем воркотня кипятка.
     Она вскочила и вдруг, поймав мою руку, рывком  меня подняла, повлекла в
воду.
     - Не трусь! Что за водобоязнь?!
     Вырывая руку,  я шкандыбал за ней, моя обглоданная болезнью левая нога,
споткнувшись  о воду, подогнулась:  падая,  я обхватил обеими руками ее выше
талии, с  ужасом, с  потрясающим стыдом осязал  гладкое обнаженное  тело, от
головы отхлынула кровь, сердце словно  сдавила ледяная ладонь; немощная нога
не  выпрямлялась  - с  чудовищным чувством катастрофы  я продолжал невольное
объятие.
     Она  видела мое  лицо  - она  все во мне поняла: нарочно со смехом меня
затормошила, будто мы  шутим, балуемся, будто я вовсе не падал, не схватился
за нее беспомощно, унизительно, позорно... Благодаря ей я незаметно очутился
в воде, нырнул - я нырял, нырял, остервенело желая скрыться от нее, от всех!
утонуть с бессознательной легкостью случая...
     Потом  стоял, колыхаясь, по подбородок  в протоке, передо мной  были ее
глаза: как она  во  мне, я тоже в  ней  сейчас все понимал. Она  обдала меня
брызгами, ударив ладонями по  воде, она брызгала, брызгала - говоря  в себе:
"Бедный мальчишка, я растормошу-растормошу-растормошу тебя!!!"
     Странно  - я  уже  не  переживал. Смеясь,  она за руку потащила меня из
протоки: я прыгал на правой ноге, опираясь на локоть учительницы, и мне было
весело -  совершенно  искренне  весело,  - словно  не я вовсе  минуту  назад
страстно хотел пропасть под водой.
     Мы падаем животами на песок, подгребаем его к себе, от экстаза я впился
зубами в мою руку.  Я почти  касаюсь волос цвета  кукурузных хлопьев, у  нее
твердо очерченные губы, нижняя упрямо выдается;  ресницы плотные и выгнутые,
как листья подсолнуха.  Я чувствую, что мысленно говорю ей "ты". Смотрю в ее
глаза - она знает, что я говорю ей "ты".
     - А-аа... Валтасар - хороший человек?
     Киваю. Она поняла во мне все, что я хочу сказать о любимом Валтасаре.
     - Кого ты больше любишь -  его или Марфу? - спросила  и засмеялась. Она
смеялась, что задала мне вопрос, как пятилетнему.
     - Ты зна... вы знаете,  - я поправился, - Марфа тоже  человек что надо,
вся такая прямая во всем, снаружи строгая, а  сама добрющая! И какой хирург!
Если б не она, я б до сих пор таскал аппарат.
     Она понимает во мне все мои непроизнесенные радостные слова о Марфе...
     - А брат твой?
     -  Конечно, любит!  Даже когда жалуется на меня, все равно я - Арночка.
"Арночка меня обижает..." - передразниваю Родьку.
     - А ты обижаешь?
     - Самую малость. Чуток.
     Мне почему-то  казалось -  она курносая; она  вовсе  не  курносая. Если
дотронуться до ее волос... Взять и дотронуться?..
     Представляю - школьницей она наверняка свирепо дралась с мальчишками: у
нее такое отважное лицо!
     - Вы не русская? Ваши отчество, фамилия...
     Ее фамилия - Тиманн.
     - Пишусь русской. Папа - поволжский немец.
     К тому  времени  я  чуток слышал о немцах Поволжья. Их  тоже  выселяли.
Смутная  дымка  обнажила  косой  бесприютный  парус,  его  несло  к  Дохлому
Приколу... Мне стало тепло от этого - она прочла. За тенью почуялся коренной
смысл, который потянуло стать очевидностью...
     Ее с родителями  выселили  в сорок первом. Ей не было двух лет. Мама  -
русская; могла б подать заявление на развод и остаться в родном Саратове. Но
она  взяла дочь и поехала с  мужем; скотный  вагон,  остановки в поле, когда
мужчины и женщины скопом оправляются тут же у состава. Конвой предупреждает:
"Держаться  кучно! Отход в  сторону -  открываем огонь!" Их везли и  везли -
полмесяца  или дольше. Для мамы -  радиотехника по специальности - в колхозе
Восточного Казахстана нашлось только место скотницы.
     Отца с ними разлучили: отправили в Оренбургскую область добывать нефть.
Только после  войны было  разрешено приехать к нему.  Он работал на буровой,
втроем жили в углу типовой многосемейной землянки.
     -  Однажды я  на него обиделась: обещал  почитать на ночь и не почитал,
уехал на ночную вахту. Думаю: вернется, подхватит меня на руки, поцелует - а
я  в  ответ не  поцелую... -  она сжала  в горсти  песок -  песчаная струйка
потекла из загорелого кулака. - Его привезли... меня не пустили...
     В скважине  взорвался природный  газ,  который часто сопутствует нефти.
Недра пальнули  стометровой стальной трубой, вызвав пожар... Среди  погибших
оказался и ее отец.
     Так близок  ее профиль - я  чувствую тяжесть,  с какой опустилось веко,
поникли ресницы.
     - Страшно сказать,  но зато мама получила  свободу, какой  не  было при
муже-немце. Мы  смогли вернуться в Саратов,  мама  опять  стала работать  по
специальности...
     Я недвижно ждал  еще нескольких слов: сладострастного удовлетворения от
того, что подозреваемое - железно-естественно. Ее муж  - тоже учитель... или
кто он там? Когда он приедет?
     -  Ну и?..  - сказал  я со злобой,  которая,  как бы отстраняя надежду,
подыгрывала ей.
     - Окончила институт, направили сюда. Вот и все.
     "Вот и все..." - восторг душила суеверно  вызываемая подозрительность к
избавлению, которое не может быть невероятно полным,  и в трепете внутренней
шаткости я спросил окольно:
     - Хорошо у вас в Саратове? Наверно, все лето в Волге купались?
     В плотной зависимости от тяготеющего вопроса мужские фигуры сливались в
желто-бесформенную  массу,  что необъятно ширилась  и алчно  со  всех сторон
обступала ее - такую грациозную в обидчивом замешательстве.
     - Купалась в море. Каспийском. Мы с подругой ездили в Дербент.
     - Дербент!  -  поспешно  выразил я ей льстивую радость, упиваясь словом
"подруга" и горячо желая той всяческих благ.
     - Мы жили  на квартире... - Она объяснила:  три глинобитных постройки и
ограда образуют  четырехугольник  с двором  внутри,  и над  ним -  крыша  из
виноградных лоз.  -  Прелесть!  Никогда  такого  не  видала.  Грозди свисают
наливные, увесистые...
     Меня осенила пойманная в словах чувственность. Впечатление было глубоко
и остро и щедро окрашивало то, что я неутоляемо слушал.
     Она сказала:
     - Фруктовые деревья везде. Вода в море теплющая.
     Я увидел плодоносящие сады, в чьей  зелени тесно золотистым, оранжевым,
розовым фруктам. Она, в облачении Евы, притрагивается  к ним, плоды касаются
ее губ, ее грудей... Над морем неотразимо приветлив взлет беззаботного неба,
заспанно-медлительные  волны  отсвечивают  стеклом бутылочного  цвета.  Она,
извивно-лукавая, танцует на кромке берега, посылая мне взгляды...
     -  Где мы жили, ограда -  настоящая  каменная  стена, оштукатуренная, -
сказала она с веселой уверенностью в том, что я поражусь.
     И я поразился.
     - Для Дербента это обычно - не забор, а беленая стена.
     - Правда?
     - Ну конечно! То же и  ослики. Так их много! Идешь тенистой улицей, а к
дереву ослик привязан...
     У ее квартирных хозяев  осел в стойле отмахивался хвостом от мух. Любил
хлебные корки с солью и сахар: больше - колотый, потверже, чем рафинад.
     Я  представил, как  осел большими  губами глубокомысленно  берет  с  ее
ладони кусок сахара:
     - Дербент...
     -  Какие  удивительные  памятники  истории!  -   она   обрадована  моей
заинтересованностью.  -  Крепостные стены, башни,  ворота  -  шестого  века!
Здание мечети - восьмого. Караван-сарай, бани - тоже древние.
     -  Это  надо  видеть...  -   умиленно  говорю  я  и   не  сопротивляюсь
предвосхищениям будущего, которые полнятся блеском героики.
     Воображение  доставляет  мне  из  прошлого  превосходное горючее,  и  я
стремлюсь  на сверкающий  пьедестал  -  покоряясь  гармонии  между  ласковым
бархатом и отточенным клинком.
     - У матери в письме... было про моего  отца - он такой был  силач! -  я
захлебнулся силой переживания. - В погреб провалился годовалый бычок -  отец
обвязал его веревкой и вытащил! Один!
     "Я выдержу ее взгляд", - подумал я, не подымая глаз.
     -  Он  убивал  их...  -  прошептал  я,  сладко  ужасаясь  безумию  моей
храбрости. - Он восстал...
 
 
Страница сгенерировалась за 0.091 сек.