Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Селение любви

Скачать Игорь Гергенредер - Селение любви

     * * *
 
 
     Бессолнечно-сырой,  знобкий день  весны. Тучи  быстро скользят пластами
скопившегося холодного дыма. Беременная крестьянка  бежит от  усадьбы  через
серое  хлюпкое  поле,  и  все  пусто и  напряжено вокруг.  Взбежав  на  скат
лесистого холма, она едва устояла, разъезжаясь башмаками по талому снегу.
     На округло-лысом взлобке высится состарившаяся сосна: сама внимательная
и   сочувствующая  отстраненность.  Женщина  обхватила  дерево  руками,  как
большое,   мирное,  понятливое  существо,   и,   словно  убеждаясь   в   его
отзывчивости, вдыхает весенний чуть мозглый запах.
     Ей надо  видеть хутор, и она  поворачивается  неловко, трудно: сосна не
дает  ей  упасть навзничь, поддержав  спину. Подрастающий нечастый сосняк не
скрывает  усадьбу  внизу  на равнине:  дом,  коровник, другие  хозяйственные
постройки.  Открытая раскисшая земля по  сторонам, овраг далеко справа,  лес
еще  дальше  слева -  все  это безлюдное пространство оглаживается ворчанием
мотора, злящегося на унылое  недружелюбие дороги.  Грузовик, чей кузов тесно
усажен автоматчиками, похожими на слипшиеся торчком  личинки, направляется к
хутору, расхлябанно раскачиваясь в зыбучей колее.
     Проговорила  безукоризненно  внятная очередь -  кузов выбросил обильную
россыпь личинок;  над  равниной заспешили  коротенькие чеканные  стуки.  Они
оказались в ладу с посвистом  ветра,  что принялся  ударять густыми рывками:
тучи,  не поспевая за ним, рвались в клочья. Пули тихо-явственными щелчками,
твердыми  и  красивыми,  впивались  в поперечные  жерди,  в колья  изгороди.
Разнесли  в  щепки ставни  окон. Но в них все проблескивают  почти  невидные
нежно-бледные  полоски  -  и на  поле еще  одна, а  за нею  другая  личинка,
беспокойно повозившись, замирает скрюченно.
     Следящую с  холма  крестьянку душит звонкий  груз  мгновений,  разрывая
напором крови жилы  висков.  С остановившимся  взглядом она осела  к  земле,
сползая  спиной по коре  дерева, и легла набок. Вблизи  занято и  отчужденно
шушукнула шальная  пуля и  унеслась  с отзвуком заунывного напева. Неведомая
сила внутри женщины  встревоженно действовала, создавая плотское  воплощение
упрека и жестокого голода по выстрелу.
     Аппаратик  души  с  первого  дня  заключал  в  себе след  прекрасных  и
непреходящих  вещей и  перерабатывал то, чем его потчевали,  не  в шлак, а в
отрицание, увеличивающее силы переносить его. Письма матери поставили меня у
истока радуги,  переброшенной в  необычайное, и появилось, где брать блеск и
цвета, чтобы не  чувствовать себя  ничтожным перед дрянной мутью потемок. Из
развалин остановленных  туч вышло светило, и на  стонущее  задымленное  поле
пролился солнечный ливень. Я  был на  холме  и  превратил старую безучастную
сосну  в маяк  отчаянного дерзновения. Устроившись  высоко на ветви, я скрыт
стволом.  Мягко  нажав  на  спуск,  вызываю  маленькую   малиновую  вспышку:
прозвучав  тонко  и  томительно, крупица ярости  убила сержанта  на  грязной
равнине...
     При помощи снайперской винтовки я аккуратно прекращаю жизнедеятельность
личинок и гусениц. Старшина-гэбэшник  укрывался за кузовом машины - от огня,
что вели  из  дома. Но мне  с моего  дерева  видна  сжавшаяся  фигурка... Он
вздрогнул  и, согбенный, посунулся в  землю. Я попал ему пулей под дых, куда
умелые столь впечатляюще бьют кулаком.
     Торжество, подобно возникшей  в реке  воронке, расправляло в  моей душе
свою глубину,  и  я  сосредоточенно  тонул  в  ней. Вокруг  меня привлеченно
собирались умершие, снисходительно отдавая должное неподдельной задушевности
моей священной игры.
 
 
     * * *
 
 
     Наверно,  претенциозность моих домысла и вымысла не  вырывалась из оков
естественно  верного  тона,  и у  нее не хватало духа прервать  меня.  Но  я
почувствовал предельное натяжение  струны и в панике, что она  сейчас уйдет,
ухватился за то, что  сделало бы такой  оборот  некрасивым  в  ее глазах.  Я
прибегнул к неотстранимой правде, взыскующей отзыва.
     - Вы думаете - вот... треплется как ненормальный... а ведь... а ведь...
- начал я, прерываясь и желая говорить возможно проникновеннее, -  о другом,
как другие, я мечтать не могу. Ну, там - что  "на Марсе будут яблони цвести"
или  - "до  Сатурна дойдем  пешком и цветы  принесем для суженой..." Мы... в
имени Николая Островского... мы там поклялись на всю жизнь...
     Ее болезненно-натянутое огорчение сменилось невеселым вниманием.
     - Там были хуже, чем я, - достало у  меня отчаяния продолжить, - вообще
были лежачие, и  мы  все  дали  клятву...  если  кого  случайно какая-нибудь
полюбит...  он  не  женится - чтобы другим не  обидно...  - я осекся:  в  ее
взгляде была  такая явная ненавистная мне жалость, что под сердцем судорожно
шмыгнул холодок, а лицу стало горячо до зуда.
     Не знаю, поняла  ли она, что мое злорадство жалило меня самого, когда я
сказал:
     - Клятва, чтобы  всем - безнадежно!  -  У меня вырвался  отвратительный
смешок.
     Ее глаза были почти черные, непрозрачные.
     - Это ошибка. Случается самое разное... - произнесла она, и я услышал в
голосе остроту причастности.
     - Безнадежно, - повторил я, улыбаясь от самотерзания.
     - Не надо, перестань.
     - Безна...
     - Перестань! - Она вдруг схватила меня за волосы,  сунула носом в песок
раз, другой - мгновенно и непостижимо мир стал совершенным.
     -  Ой-ой-ой, Елена  Густавовна!  Сдаюсь!  -  завопил  я, осчастливленно
обалдев.
 
 
     * * *
 
 
     Я  изливаюсь ей  о Черном Павле, о дворняге Джесси,  о нашей  компании.
Какую  в степи  мы устраиваем  пальбу из  "поджигов"! Поджигом  (ударение на
первом  слоге)  называется  самодельная  огнестрельная штука,  состоящая  из
металлической, чаще медной трубки, сплющенной, загнутой и  залитой свинцом с
одного  конца,  и   деревяшки,   к  которой  она  крепится.   Взамен  пороха
используется   сера,  соскобленная  со   спичек.   Выстрел   происходит   от
воспламенения опять же спички, помещенной вплотную к боковой прорези трубки.
Чиркнешь коробком - и быстрое  шипение оборвется характерным самодостаточным
звуком, который бесполезно с чем-либо сравнивать,  потому что никакой щелчок
кнута,  при  всей  его  резкости, не передаст  исполненной  вкуса значимости
выстрела.
     Она меня охладила.
     -  Война  опять?  - произнесла  с  чувством обременительно-привязчивого
недомогания, и я не  рассказал, как  хрустко колола дробь пустые бутылки,  а
если задевала землю - дымком вспыхивала сухая легкая пыль.
     Я несколько изменил течение словесной приподнятости:
     - У Сани Тучного, знаете, эх и удар! Он, когда  дерется, в лицо не бьет
-  только  в корпус. И первым ударом  -  в отключку!  А  Гога  на велосипеде
наравне с мопедом выжимает - шестьдесят километров в час!
     Мы купались, я все болтал, пока, наконец, Гога, катаясь вокруг нас,  не
начал почти наезжать на меня велосипедом:  на всем пляже остались три-четыре
человека...
     От протоки мы пошли втроем - Гога, я и она, - вскоре я  выдохся, хромал
все сильнее, и меня заставили влезть на багажник. Гога  ехал некоторое время
рядом с  ней - я бы хотел,  чтобы он вез  меня  так, возле нее, до самого ее
дома, - но Гога не знал об этом.
     Он нажимал, нажимал на педали, и она  оказывалась все  дальше - одна на
дороге, идущая непринужденной сильной походкой.
 
 
 
11.
 
 
     Наша компания уже вся во дворе, собралась на лавках  под кустами.  Саня
Тучный сидит на скамейке с двумя соседскими девочками. Они комкают пальцами,
покусывают  сорванные  листья,  а   Саня  под  гитару  тянет  с  натруженной
выразительностью:
 
     Больше мне волос твоих не гладить,
     Алых губ твоих не целовать...
 
     Он ездил летом в город  подрабатывать носильщиком и познакомился с юной
экскурсанткой: она со своим  классом приплыла  на теплоходе с верховьев,  из
Кинешмы.  Саня погулял с девочкой по  набережной, они подержались за руки, и
она  оставила  ему свой адрес,  попросив описать  место, где  он живет. Саня
поделился   с   нами,   как   исключительно  серьезно   размышлял,  пока  не
удовлетворился фразой: "Наш поселок находится в зоне пустыни..."
     А  Гога  влюблен  в актрису.  В мае  Валтасар  возил  нашу  компанию  в
городской театр на спектакль о Мальчише Кибальчише. Когда артистка, игравшая
Мальчиша, обращалась в зал, Гога открывал в проникнутых  страстью звуках  ее
голоса  что-то  похожее  на  утаиваемую  слезинку.  Последствием  стала игра
растроганных  чувств,  которая  бросала его то  в  тень элегии, то  под  луч
застенчивого озарения. Он послал письмо с просьбой об автографе, и пришла ее
фотография,  на обороте было  выведено  волосными линиями "Гоге на  память".
Ниже  помещались имя и  фамилия  актрисы, а  под  ними  -  жеманно-небрежная
роспись.
     ...В  силу   всего  упомянутого   вечер  отстаивался   в   нашем  дворе
взволнованно-тихий, полный  сентиментального  настроя.  Я стоял, опираясь на
Гогин    велосипед,     и    в    обаянии     романтичности    смотрел    на
покровительственно-томный пожар звезд.
     Откуда мне было  знать, что меньше  чем через  два  месяца я вот так же
запрокину голову и свалюсь без сознания?
 
 
     * * *
 
 
     Валтасар ходит по комнате.
     - Звоню сегодня  в  школу, - говорит негромко, напористо,  - попадаю на
Гречина...
     Гречин - наш учитель физики.
     Валтасар,  остановившись,  устремляет  на меня  взгляд, которому  всеми
силами пытается придать проницательность:
     - Расскажи-ка! Мне нужна история этой тройки.
     При словах "звоню в школу", произнесенных, я  почувствовал, не на шутку
взволнованно,  у  меня сдавило  виски,  меня даже замутило: я ужаснулся, что
Валтасар узнал причину моих мук,  что сейчас скажет, как это  смешно, жалко.
Он сказал о тройке, и я в облегчении обмяк.
     Вчера  я  получил  тройку - шестую  с начала школьной моей жизни  и уже
вторую в нынешнем сентябре: я непонятно как не выучил формулу линзы. Гречин,
к счастью, вызвал меня вторым - первым минут пять безрезультатно протоптался
у доски  Бармаль: за это время  я успел что-то  ухватить в учебнике, кое-как
наскреб на тройку.
     Я  знаю - Валтасару нельзя врать, ему нужен прямой ответ. Но как я могу
ему сказать правду, если она такая, что я трушу самому себе  ее высказать? И
я молчу, побито потупившись.
     -  Арно, я никогда не  понуждал  тебя: ты сам считал  нужным,  если  не
ошибаюсь,  рассказывать  мне почти  все.  Когда  по тому  темному  делу меня
приглашали в милицию, ты сказал мне сам, как все было, умолчав, кто вывихнул
тому типу руку - Гога  или этот ваш боевик Тучный (Валтасар вспоминал случай
полугодовой давности). Ты рисковал положением в  вашей  Коза  Ностре (мафия,
Коза  Ностра,  триада - любимые  его  словечки в  отношении  нашей, в общем,
безобидной  дворовой  компании, о  которой он  сам отлично  знает,  что  она
безобидная).
     - Я понимаю, как ты ценишь свое имя в этой вашей ложе, - он опять ходил
взад-вперед по комнате. - Да, авторитет  - это много! Но  скажи - я подводил
тебя?  Я  бессовестно  тебя  выгораживал  перед  милицией,  ты  вынудил меня
участвовать в вашей пиратской круговой поруке!
     - Я не виноват, что меня запомнили...
     - Знаю - ты не  вывихивал, разумеется,  никому руку,  ногу, шею, но, по
известным  причинам, запомнился. И я, как  положено,  должен,  я обязан  был
заявить: "Вот он, мой сын, скрывает виновных - берите его!"
     Как я люблю Валтасара, переживающего из-за  моей тройки! И как чувствую
- все его справедливые слова бессильны вызвать меня на  откровенность.  Если
бы я  мучился  не  из-за  Елены  Густавовны!  Если  бы  это была Катя, Лидка
Котенок...
     - Тройка по русскому, теперь - физика... Пятерки за четверть аукнулись?
     - Ничего не аукнулись, - я чувствую, как  равнодушно я это  произнес. -
По  русскому уже есть пять за диктант, по физике будет: еще  только двадцать
первое сентября.
     - Арно, мы с тобой договорились...
     Я  уже  не   слышал,  что  Валтасар   говорил  дальше.   "Мы   с  тобой
договорились?.." - она сказала тогда, на пляже, тоном неудавшейся строгости,
растерянно  и щемяще. Передо мной стоял  твердый овал ее лица; словно требуя
не  противиться,  губы  были  сжаты остротой  внушения,  и казалось:  к  ним
порывисто прижат палец.
     Валтасар говорит, говорит о  том, как мы с ним договаривались, что я ни
за что не  буду получать троек; смотрю  сквозь него,  видя ее  рот,  который
кажется    мне   и   страстным   и   суровым,   я   творю   ее   бесподобное
заразительно-смелое  выражение...  мне  и  сладостно  и  неизъяснимо-горько:
ужасаюсь - вдруг реальность откажет ему в том значении, что мне так нужно...
     Нужно невыносимо.
     "Мы с тобой договорились? - она сказала. - Да?.. Я тебе велю, понял?"
     Она требовала, чтобы я не  думал, будто я безнадежный, будто меня никто
не полюбит...  С притворно сердитым лицом дернула меня за нос  - я засмеялся
взбудораженно до помутнения.
     Она радостно  шепнула: "Вот  и хорошо!" И сама расхохоталась. Хохотала,
лежа на животе, болтая ногами, как маленькая.
 
 
 
12.
 
 
     Валтасар выяснил, в кого я влюблен.
     Вскоре в субботу приехал из города Евсей.
     Марфа  была у себя в клинике, Валтасар  кормил нас с Родькой обедом.  Я
вяло ковырялся в  каше, а Родька спешил доесть ее,  с вожделением поглядывая
на  разрезанный  краснейший  арбуз,  предназначенный  на  десерт.   Валтасар
непрестанно выходил во двор, поджидая Евсея.
     ...На улицу  меня не отпустили. Я  понимал: гость прибыл разобраться со
мной.
     Он доставал из  видавшего виды  портфеля колбасу,  водку,  а  я, поймав
невинно  скользнувший   взгляд,  почувствовал,  до  чего  ему  не   терпится
рассмотреть меня с пристальной основательностью.
     Я стоял у окна, притворяясь, будто заинтересован чем-то в пустом дворе,
где ветер гонял пыль по засохшей грязи. Внезапно Валтасар воскликнул:
     - Но ведь это же химера!
     Я хотел сесть на табуретку, но  он почему-то (наверно, и сам не зная  -
почему)  подставил   мне  плетеное  детское  креслице  Родьки,  которое  тот
презирал, так как "уже не маленький".
     - В следующий выходной  поедем к Илье Абрамовичу - у него будет гостить
внучка его друга...  э-ээ... Виолетта! Твоя ровесница.  Чудесная девочка!  У
нее  ревматизм,  она болезненно выглядит,  но  учится прекрасно.  Умничка. И
какой голосок! Она станет певицей.
     -  Пле-е-вать  мне!  никуда  я  не  поеду  -  ни  к  какой  Виолетте...
Пр-р-ридумали... - бешенство не дало мне выкричать все, что хотелось.
     Родька,   поедая  ломоть  арбуза,  глядел  с  непередаваемой  тревожной
серьезностью.  Евсей,  демонстрируя сумрачную  занятость,  спросил Валтасара
отвлеченно:
     - Хамса есть? Сооружу закусон. Без соленого - не дело...
     Валтасар с каким-то странно-таинственным видом, точно приоткрывая нечто
крайне опасное, но ценное, зашептал мне:
     - Ты отлично развился! Сбереженные от грязи чувства скопились,  поперли
-  и  случился  вывих.  Это  легко  выправляется.  Будешь  переписываться  с
Виолеттой, встречаться, вы повзрослеете -  переживете ничем не омраченный...
э-ээ... не омраченное...  черт!..  словом  -  момент... словом, как  мы  все
мечтаем, создадите прекрасную семью...
     Меня  поеживало биение удушливо-злой  горячки, и внутренне зазмеившийся
сарказм вырвался неполно, но жадно:
     - А я хочу... а-аа... создать семью с... с... - и я замолк.
     Он взял  только оболочку слов, не тронув подспудного, и  махнул на меня
рукой  с  выражением:  "После  такой  глупости  о  чем  толковать?"  Родька,
по-видимому, согласился с ним и, вдруг вспомнив, что сейчас это  ему сойдет,
вытер  влажный  после арбуза  рот  рукавом,  а  руки -  о  штанины. Затем он
приступил  к  следующему  виду  наслаждений: достал  тазик  и мыло - пускать
мыльные пузыри.
     Валтасар и Евсей делили  застолье,  ведя преувеличенно  рассудительную,
медленную, разделяемую  паузами речь об уникальности Кара-Богаз-Гола, о том,
как страдал на берегах Каспия Шевченко. Оба, выпивая, как-то странно заметно
играли лицевыми мускулами; звякали вилки. В то время как надрывное оживление
скручивало  силу  моих  нервов  в  тугой  жгут, нестерпимо  болезненный  при
малейшем   новом   впечатлении,   Валтасар   потянулся  ко  мне  с  печально
полураскрытыми  губами. Он  изнемогал  в  опьянении,  что  было  так на него
непохоже:
     - Только  не  пойми в  том плане, что она  не может тебя полюбить из-за
твоей ноги.  Суть  совсем не в том.  Просто не может же она  ждать, когда ты
повзрослеешь, получишь образование, начнешь самостоятельно зарабатывать... А
ныне  тебе доступна  лишь  любовь  на  расстоянии,  в  глубине  души.  Люби,
пожалуйста!  Но без троек! Любовь... э-ээ...  в принципе,  вдохновляет - так
закидай учителей  пятерками, посвяти своей любимой будущую золотую медаль! -
он взял меня за плечи, прижался лбом к моему лбу: - Мысли о твоей ущербности
утопи в мозговой работе.  Учись  и достигай, и тогда станет неважно, хром ты
или у тебя ноги... я не знаю... как дубы... Будет важно,  каков  ты в  твоем
избранном деле, вот на что будет смотреть умная женщина.
     "Красивое ты явление, Пенцов", - она тогда сказала...
     Блистательность  воспоминания  взвинтила во  мне  веру  в  улыбку самых
броских невероятий. Трогательность смятения обернулась некой заволокнутостью
сознания, что закономерно сопутствует выспренним абсурдам.
     -  А если она сейчас  смотрит на  меня так...  как ты хотел сказать?  -
адресовал я Валтасару с медоточивой, мне запомнилось, интонацией.
     -  Сейчас?.. Когда  ты еще...  никто?  Родион, не лей  на пол -  пузыри
пускают на улице...
     Мое  истомно замиравшее сердце пошло между тем стучать полным ударом, и
каждый  его  толчок одержимо  отрицал понятие фантастичности. Будущим летом,
заговорил  я,  она опять  поедет отдыхать в Дербент, и  пусть Валтасар  меня
отвезет туда. Снимет мне комнатку рядом с  тем местом, где будет жить она, и
уедет.  А мы с  ней  станем  купаться  в  море,  ходить  осматривать древние
крепостные стены, ворота...
     Евсей  проглотил  водку  на сей раз безвыразительно, словно запил водой
таблетку.
     - Там есть лезгинский театр.
     -  Во-оо! -  воскликнул я  взорванно,  в  неистовой окрыленности  таким
доводом в пользу моего плана: - Мы будем с ней ходить в лезгинский театр!
     Я умоляюще смотрел на Валтасара:
     - Ладно? Ла-а-адно?..
     - Но это из области химерического! Так не делается!
     Меня будто оглушило хлынувшим из кадки холодным потоком.
     -  А-а-а... что делает Давилыч с  девчонками?.. А  остальные? Ты же сам
все, все-оо знаешь! Это  не из области химерического? Так  делается! А что я
поп-п-просил - не делается? - у меня прыгали губы.
     По его лицу как  бы пробежала тень  судороги -  оно  стало трезвым.  Он
отшатнулся и, уткнув локти в стол, погрузил лицо в ладони.
     - Зачем  вы забрали меня оттуда?  Говорили - сколько вы все говорили! -
чтобы у меня была  настоящая любовь... а когда... когда...  - я немо зашелся
плачем, я раздирающе разевал рот, который сводило и изламывало.
     Валтасар,  склонивший голову, развел пальцы, высматривая меж них, и мне
показалось  - глаза его вытаращены. Евсей  же, напротив, зажмурился,  дернул
головой,  как бы отметая остолбенение мысли, затем приблизил ко мне  сжатый,
из немелких, кулак и хрипнул резким шепотом:
     - Ты мужик или кто?!
     Родька, весь красненький, будто запыхавшийся от  бега, тоже сжал кулаки
и затопал ногами на Валтасара:
     - Отвези его, куда он просит!
     Я был само ощущение ошейника с пристегнутым поводком, который тянут изо
всех сил.
     - Забрали оттуда - и мне только хуже... там...  там мне не было бы, как
сейчас!  - потянув в себя воздух, я  словно  вдохнул сухой снег, моментально
пресекший голос.
     Евсей набрал из кружки воды в рот и брызнул мне  в  лицо. Пенцова будто
подбросило из-за стола с вытянутыми вперед руками - он толкнул Евсея:
     - Спятил?
     Тот  с  пристуком  вернул кружку  на стол,  прочно  взял  Валтасара  за
предплечья и дважды шатнул его: на себя и от себя. Потом он  величаво указал
на меня пальцем и начал каким-то барственно-брюзгливым тоном:
     - Ты  -  точка всеобщего притяжения? Что-оо?..  - лицо выразило среднее
между  возмущением и гадливостью. - Я! Я! Я! -  как бы передразнил  он меня,
кривляясь. - Тебе обещали! тебя отвези... - продолжил  он, убыстренно двигая
руками,  будто  подкидывая и  крутя шмат  теста.  -  А вообразим утопию: она
вправду взяла себе в голову и стала ждать, когда ты станешь мужиком. Ты ж на
ней  не  женишься!  Это  сейчас  ты  несчастный,  а  как  только  сделаешься
самостоятельным, начнешь зарабатывать -  загоришься на другие цветочки! А ее
будешь гнать...
     Он  жестикулировал  все  жарче, упорно  отталкивая  Валтасара,  который
пытался его  обнять. Вдруг Евсей налил  стакан и с холодной непоколебимостью
произнес:
     -  Пью  за  то, чтобы  она  не  оказалась набитой  дурой,  не  вздумала
взрастить в себе чувство...
     Ужас запустил клыки в мое сердце.
     - Не-е-ет!!! - я вскочил  с креслица и,  не подведи нога,  кинулся бы и
выбил у него из руки стакан.
     Все вокруг затряслось,  хаотически  искажаясь, делая  стены волнистыми,
смешивая  линии  - поглощаясь  жалобно  звенящим душевным  обвалом. Валтасар
обхватил меня, стиснул с устрашающей  торопливостью, неотторжимой от пожара,
горячечно шепча и нежа терпкостью водочных паров:
     - Успокойся! успокойся! успокойся!..
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0964 сек.