Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Селение любви

Скачать Игорь Гергенредер - Селение любви

13.
 
 
     Ночами я больше не спал  - я проводил время с ней. Лишь только закрывал
глаза, она оказывалась передо мной.
     Она  на  песке  под солнцем,  чей  жар теперь,  за  ненадобностью,  так
бледен...
     Она  в  протоке,  обливаемая дымящимся  мучнистым  светом,  похожим  на
медово-золотистую пыльцу.
     Она ко мне лицом. Спиной...
     Она на дороге...
     Я часто  вставал,  приоткрыв  окно смотрел  в  небо - оно  вбирало  мою
одинокую неумиротворенность и начинало пылать от угрюмо-черного горизонта до
зенита. Я пускал в куст зажженные спички - и все мое существо, каждая  мышца
восставали против того, что ночью почему-то принято лежать и даже спать.
     Гущина грез  в их острой  причудливости  влекла меня по пестрым  узорам
похождений. Я озарял творимый ночной Дербент фейерверком, выкладывая золотом
света  фасады его домов то с куполообразными, то с плоскими крышами. Потом я
гасил  летучие   огни,  и  месяц  орошал  город  зыбкой  мерцающе-стеклянной
изморосью. Деревья  обширно-загадочного  сада серебристо  трепетали, стоя  в
середке  густо-чернильных  кругов. Я заливал траву  нежно-лунным  молоком  и
разбрасывал исчерна-синий плюш  теней. Мы  с  нею  гуляли в этой  изысканной
заповеданности,  взволнованно проходя через  расстилающиеся  веера  любовных
токов.
     Перед   нами   вздымалось,  ворочалось  море,  волны  светло-пенящимися
морщинами льнули к ее ногам.  В сияющих  дебрях воображения я выбирал  цветы
предельной сказочной яркости и подносил ей букет за букетом.
     Я  без конца защищал ее от кого-нибудь:  каких  только  ни  нарисовал я
подонков! Ночь неслась в приключениях - в конце я неизменно нес ее на руках,
и она  обнимала меня, я  осязал ее щеки,  губы - целуя  подоконник, графин с
водой, штору...  Мы  с ней  оказывались в моей залюбленной комнате Дербента,
где я стоял во  весь рост - великолепно стройный, с осанкой  могущественного
благородства, непринужденного в дарении и  в  нечаянном  грабеже. Девственно
белейшие, но уже  затронутые красивой борьбой простыни посверкивали снежными
изломами  складок, мы обнимались, нагие, и она на коленках поворачивалась ко
мне,  как  в свое  время, когда я подсматривал, поворачивалась  к  Валтасару
Марфа. Я исступленно опьянялся звуком сосредоточенного дыхания - тем,  как в
ответ на мои старательно  ритмичные движения звучало достойное того, чтобы с
ним принять смерть, слово "ходчей!"
     Утром мой  организм  восставал против плоской прозы завтрака,  я что-то
проглатывал кое-как и, ковыляя в школу, сумасшедше хихикал, когда судорога -
это  появилось  в  последнее  время  -  подергивала  остатки  мышц   в  моей
искалеченной ноге.
     Чем  ближе  был ее  урок, тем свирепее  каждый  мой мускул  протестовал
против  сидения  за партой, против того, что нельзя хохотать,  корчить рожи,
хлопать по спине Бармаля, прыгнуть в окно...
     В перемену  перед ее  уроком  меня как бы не было в классе: я жил в том
пылающем дне, где:
     Она на золотой ряби песка - одушевленного ею, переставшего быть мертвой
материей планет.
     Она в протоке, искристо трепещущей от ее задора.
     Она - ничком рядом со мной на берегу, в хохоте болтающая ногами.
     Во  мне,  в безотчетной непрерывности внутренних безудержно-восхищенных
улыбок, повторялись каждое ее слово, жест,  поза, взгляд...  уставившись  на
дверь,  в которую  она  сейчас войдет, я осязал,  когда  ее  пальцы  снаружи
касались дверной ручки:  раз при этом я  зажмурился,  но  все  равно  увидел
сквозь веки, как она входит. Я считал: "Один,  два, три..." Если за  эти три
секунды ее глаза не встречались с моими, я  тыкал авторучкой в вену на руке,
клянясь, что, если она еще раз войдет вот так - в первые три секунды на меня
не взглянув - я всажу перо в вену, выдавлю содержимое авторучки в кровь.
     На ее уроке  я ужасаюсь, что могу натворить  все что угодно - погладить
ее  руку,  берущую мой  чертеж. Когда она,  с оттенком  милой досады,  мягко
обращается  ко  мне:  "Арно,  у тебя  это  почти  полужирная  линия  -  надо
волосную..." - я блаженствую, как от ласки, мне мнится нечто  сокровенное  в
ее тоне.
     Я представляю, в какой позе она останавливается у меня за спиной, какое
у  нее выражение, и рисуется  она  нагая:  "Ходчей-ходчей!" Я хочу, чтобы ее
урок длился  как  можно дольше,  но еле выдерживаю  его - руки не слушаются,
трясутся,  исколотившееся  сердце,  частя  сбивчивой  дробью, прыгает уже  с
каким-то еканьем.
     Чертежи у меня  выходят скверные  - я  вижу ее  смиренное  сожаление  и
стараюсь, стараюсь... Никто не подозревает, каких усилий мне стоит думать на
ее уроке о чертеже, прикладывать линейку к бумаге, водить карандашом.
 
 
 
14.
 
 
     В одно утро я почувствовал - все: я не смогу сегодня чертить. Вообще не
смогу что-нибудь делать.  Опять почти всю  ночь проторчал у  окна, заработал
насморк - был октябрь.
     Когда я  понял,  что не  удержу в руке циркуль, часы показывали шесть -
вот-вот дом подымется. Стало нежно-грустно, жалко  себя. Как  она огорчится,
увидев,  что я  не могу чертить! Огорчится  и не будет знать,  что я не могу
чертить  из-за любви к ней... Пусть знает!  Мне  захотелось  этого  во  всей
безысходности, во всем  восторге жажды - угождать ей с верностью, не имеющей
ничего себе равного!
     Написать?..   самыми   пленительными,   патетическими,    трогательными
словами!..
     На   мою  страстность,  однако,  мало-помалу   лег   пожарный  отблеск:
вообразилось  -  с каким лицом она  прочитала бы  то,  из-под чего неизбежно
проступила бы  скупая определенность,  отдающая  застенчивой  вульгарностью:
"Извините, пожалуйста, я не могу чертить, потому что..." Я поморщился.
     Вдруг меня пристукнуло мыслью послать ей рисунок. Лучше даже не рисунок
- чертеж, из которого она бы все поняла...
     Прикнопив к чертежной  доске лист, я увидал на нем величавый замок, чьи
решительные  очертания дышали повелевающей внутри  оригинальной, невероятной
жизнью: ее желтым светом, похожим на одуванчики. Не успев ничего подумать, я
моментально наполнил золотыми кубками  с алым вином, разноцветным  бархатом,
слоновой костью, лилиями - замок, в котором  должна жить она, только  она!..
Карандаш  стал  послушно  вычерчивать  башенки, эркеры,  балконы,  терраску,
окаймленную колоннами...  Как  стремительно, непринужденно перенесся на лист
мой замок! Ее замок.
 
 
     * * *
 
 
     Я придумывал, как показать ей  чертеж вроде  б нечаянно. Решил -  когда
она приблизится к моей парте, уроню лист. "Что это?" - она спросит. "Да так,
- я буду "не в настроении" и слегка чванлив, - один мой чертежик..."
     Но вдруг голос сфальшивит? Меня мучила предательская открытость панике.
     В конце концов можно просто написать под чертежом мою фамилию.
 
 
     * * *
 
 
     Сегодня я  за партой один - Бармаль сбежал с урока. Она вот-вот войдет.
Суетливо перекладываю, перекладываю лист - все кажется, не сумею его уронить
как нужно.
     Вошла. На  этот раз тотчас  встретилась со  мной глазами  - невольно  я
перевел взгляд на лист  передо мной, а когда опять на нее взглянул, она тоже
смотрела на него - я не успел ничего сделать. Поздоровавшись с классом,  она
подошла, наклонилась над чертежом.
     - Откуда это?  - не отрываясь от него, села за мою  парту. - Нет... это
не твое... Скопировал? Откуда?
     Я пробормотал, что это я сам, из головы.
     - Перестань.
     - Говорю вам.
     - Нет, действительно?
     Помедлив - но не долее трех биений сердца - я кивнул.
     - Арно, ты открытие!.. Если это только правда твой...
     Парта  качнулась, защипало  в мочках  ушей,  на меня тронулась  светлая
лавина, устремляя прекрасные копья наступающего пламени.
     - Если ты это все сам, у тебя архитектурное мышление! Как ты чувствуешь
объем!.. Арно,  ты сюрприз! - она сжала мое плечо: это был  кроткий удар  по
сердцу  молотом, приблизивший  меня к трансу. - Я никак не  думала...  долго
работал?
     Я зачем-то соврал, что чертил три недели.
     - А  заданное лишь отвлекает, не так ли? - она  улыбнулась, не оставляя
сомнений  в  удовольствии  находки.  -  Да,  тебе надо  серьезно  думать  об
архитектурном  институте.  Я  пока  возьму  эту  виллу,  ладно?  -   и   все
разглядывала чертеж. - Обязательно в архитектурный! Я поговорю с твоими.
 
 
     * * *
 
 
     На  следующий  день  об  архитектурном  институте  со  мной  беседовала
классная  руководительница:  в  учительской был показан мой замок.  Валтасар
достал какую-то  усовершенствованную готовальню, отвалил  треть зарплаты  за
великолепный  альбом  по средневековой  архитектуре;  пачки ватмана,  рулоны
кальки завалили мой шкаф.
     Теперь я  чертил  ежедневно.  Никто не  имел  понятия, что,  вычерчивая
капитель или фронтон, я думал об архитектурном институте так же мало, как об
исчезновении неандертальского человека.
     На  каждом  ее  уроке  меня ждала пятерка,  ждали  ее улыбки,  похвалы:
трогали не столько сами слова, сколько нотки в голосе, в которых мне мнилось
что-то сокровенное...
     Если бы я  знал, что она не догадывается, для кого мой замок... что она
просто  рада за  искалеченного подростка,  который, как  она сейчас  верила,
может стать архитектором... Я был всем  сердцем убежден, будто она понимает,
почему у меня открылся  вдруг дар. Чудилось  несбыточное. Улыбочки, с какими
на ее  уроках  стали посмеиваться надо мной девчонки,  питали фантастическую
мою надежду.
     ...Катя, когда мы оказывались одни в нашей  коммунальной кухне, метая в
меня хитрющими глазами, наслаждалась:
     -  Ты  ей  любовные  записки по почте  посылаешь или  молоком пишешь на
чертежах - для конспирации?
     Я бросал в нее тряпку.
     -  Она дождется -  я с  ней по  душам поговорю:  чего  она наших парней
охмуряет? Надо по своим годам иметь.
     - Катька, кончай!
     - Нет, ну ты глянь - разлагает подрастающее поколение!
 
 
     * * *
 
 
     Сегодня Катя вошла ко мне в комнату.
     - Ты один?
     Прошлась, повертела логарифмическую линейку.
     - Знаешь... - и замолчала.
     Я смотрел на  нее затуманенно  и  сонно, как гляжу  последнее время  на
всех. За единственным исключением.
     - Арно,  она  ходит с  одним...  Тоже учитель.  В первой школе.  И Гога
видал. Ой, у меня чайник! - и выбежала, шаркая расстегнутыми босоножками.
 
 
 
15.
 
 
     Гога, Тучный, я  -  напротив  дома, где она живет.  Земля вдоль заборов
утоптана  до  чугунной  твердости;  отполированная  подошвами,   в  сумерках
глянцево светлеет, будто эмаль. Неподалеку жгут траву: налет  горького дымка
льнет  книзу, похожий на  терпеливо-злое мозжение. Гога сегодня  видел этого
учителя в клубе покупающим билеты: значит, она пойдет с ним в кино.
     - Вон...
     По отбеленной тропе идет  вдоль  заборов кто-то  с  непокрытой головой:
подпоясанный плащ, поблескивают лакированные ботинки. Войдя в ее калитку, он
пересек прогал уныло-лижущего света из окна.
     Сжимаю  обеими  руками  раму  Гогиного велосипеда  -  приказывая  тучам
сгуститься с глухой мрачностью нападения. Мысленно швыряю в ее двор пылающие
факелы. Гога, Тучный,  я на конях перескакиваем через  забор, спускаем курки
карабинов, роднясь с густыми толчками выстрелов, преданно отдающимися гулкой
силой. Кони встают на дыбы. Фигура в плаще, низко пригибаясь, уносится прочь
путаной, трусливо вихляющей рысью.
     Они вышли  из калитки,  он  взял  ее под руку  -  отняла; он  что-то ей
втюхивал, они пошли, он опять взял ее под руку и болтал, болтал.  Она больше
не высвобождалась.
     Тучный бросил сигарету.
     -  Я его  отметелю!  -  произнесенное  передало безупречное  внутреннее
равновесие.
     В  свирепой муке  стискиваю зубы, мотаю  головой.  Хватаю  его за руку,
которую он легко выдергивает.
     Долговязо-сутуловатый, поджарый Гога - со зловещей веселинкой:
     - Выступлю  на  него у кино.  Я сейчас обгоню  их, у кино отзову его  в
сторону...
     - Не надо ничего!..  Она сама с ним... -  мотаю головой с загнанностью,
до которой меня довела лихорадочная жажда убить реальность.
     Забрасываю ее двор факелами, мы  проносимся на конях  мимо них,  идущих
под руку; проносимся мимо и не оглядываемся.
     Молчим.
     - Все равно я его отметелю, - с угрюмой заботливостью обещает Тучный.
     - Не надо, Сань... она ведь учительница,  Сань, и  он учитель, а я ведь
кто... сам знаешь, Сань...
     - Короче, -  Гога категоричен, - короче, у  моей сестры  одна подружка:
она будет с тобой ходить. Точняк, Арно, она согласится.
     Мне еще никогда не было так паршиво. Никогда-никогда - нигде.
     - Она по правде с тобой будет ходить, ты не думай...
     Я  не  думал. Я слушал  дергано-пульсирующий  психический шум,  отлично
обжившийся во мне.
     - Ты видел - она сама с ним... Ты видел?..
 
 
 
16.
 
 
     В темноте начинает медленно проступать голубовато-бледное окно. Сегодня
воскресенье:  нас  с Родькой не будут будить.  Надежды  заснуть у меня нет -
изнываю в мечте отупеть так, чтобы сознание ушло в бессмыслицу.
     Постепенно   свет  тяжелеет,   все  более   напоминая  холодный  взгляд
исподлобья. Но меня, наконец, касаются  персты сострадания: во тьме закрытых
глаз  стало  благостно путаться,  как  вдруг мозг принялся  царапать  голос,
пробираясь какими-то покапывающими  периодами. Он странно полон  и скорби, и
высокомерия.   Кажется,   некто   вещает  в  огромном  пустом  театре.  Вижу
одновременно и  нашу комнату,  и этот театр. Слова гулко, торжественно в нем
отдаются.
     Черный  Павел расхаживает  в своей  искрящейся ризе,  речь  мало-помалу
просачивается ко мне в сознание:
     - Женщины... женщины - это алчность! Будь мужчина выше ее хоть на дюйм,
она  сделает  все, чтобы  принизить  его до своего уровня! - он  виден мне в
профиль, обрюзгшая щека подпирает глаз;  лицо поворачивается ко  мне, играют
резкие,  глубокие  складки лба. Мне мнится, вся вселенская  скорбь засела  в
этих  морщинах.  -  Я  живу  с  Агриппиной двенадцать лет,  мы  сменили  три
радиоприемника, она погрязла в вещах, она привержена к одним лишь предметам!
вещизм - вот явление...
     "Красивое ты явление, Пенцов..."
     Мычу,   изгибаюсь   на   кровати,  призывая  чувство  конца  предельной
убойностью воображения: учитель обнимает, целует ее...
     - Беги. Беги от женщин, юный мой Арно! - возглашает Черный Павел.
     О моей драме знает весь барак.
     - Он  не  может  бегать -  не  знаете, что  ль?!  -  разбуженный Родька
возмущен.
     ...После завтрака со мной  беседует  Марфа.  Сижу  в  их  с  Валтасаром
комнате,  Марфа -  в кресле  напротив меня;  положив  подбородок  на ладонь,
глядит ревниво-настороженно.
     -  Теперь,  мой  милый,  я  не беспокоюсь за  твое  развитие.  Когда  я
влюбилась  в  учителя  физкультуры, мне  было  пятнадцать. Ты  более  ранняя
пташка. О, как безумно я была  счастлива, когда он после моей записки пришел
на свидание и меня поцеловал! Но, представляешь, что было  со мной, когда он
на другой неделе женился?
     -  Зачем  ты  это  выдумала?!  -  я  силюсь   показушно-злобным  смехом
перебросить    в    нее    мое   взгальное    неистовство   правды.   -   Ты
выдумала-выдумала-выдумала!!!
 
 
Страница сгенерировалась за 0.098 сек.