Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Дина Рубина - Камера наезжает

Скачать Дина Рубина - Камера наезжает



     - Анжелка?  - задумчиво переспросил знакомый поэт-сценарист. - Ну,  как
тебе сказать... Она не бездарна, нет... Глупа, конечно, как Али-баба и сорок
разбойников,  но...  знаешь,  у  нее  есть такой  прием: камера  наезжает...
Наезжает, наезжает, и -  глаза героя  крупным планом...  медленно взбухает в
слезнике горючая капля, выползает и криво бежит по  монгольской скуле. Штука
беспроигрышная,  в  смысле  воздействия  на  рядового  зрителя,  если  умело
наехать... Это все равно что на сирот-дебилов просить: только последняя сука
не подаст...
     Он  подозвал официантку  и  заказал еще пива...  Мы сидели  на  террасе
недавно выстроенного кафе  "Голубые купола".  Это было  странное сооружение,
натужный  плод  современных архитектурных  веяний  с традиционно  восточными
элементами, например резьбой по ганчу. Венчали это ханское великолепие три и
вправду голубых купола, глянцевито блестевших под солнцем.
     Мы  тянули пиво  из  кружек, сверху поглядывая на  мелкий прямоугольный
водоем,  вымощенный голубой  керамической плиткой - будто  в воду опрокинули
ведро синьки. По углам водоема вяло плевались четыре фонтанчика.
     Мой знакомый поэт писал сценарии  мультфильмов  по  узбекским  народным
сказкам. Сказками, как  известно, Восток исстари кишит,  тут  только успевай
молотить. Он  и молотил: даже  будучи сильно пьющим  человеком, мой знакомый
так  и  не   ухитрился   ни  разу   пропиться  до   штанов.  Окружающим  это
представлялось хоть и небольшим, хоть и  бытовым, но все-таки  чудом. Однако
факт оставался фактом: человек пил на свои. То есть, в известном смысле, жил
в соответствующем своему занятию сказочном пространстве...
     -   К   тому   же    она   -   фигура    номенклатурная,   единственная
женщина-режиссер-узбечка. Правда, она татарка... Ты, может, видела  ее ленту
- "Можжевельник цветет в горах"?
     - А он разве цветет? - неуверенно спросила я.
     - А тебя это гребет? - уверенно спросил он. - Так вот, там часа полтора
героиня  мудохается по горам с каким-то пасечником.  Пчелки, птички, собачка
вислоухая, цветочки раскрываются  на  замедленной съемке  и  прочий слюнявый
бред...  И  камера  наезжает,  наезжает...  Глаза  героини  крупным  планом,
выкатывается невинная подростковая слеза... Что  ты думаешь  - поощрительный
приз  на  Всесоюзном  фестивале! Я ж тебе  говорю:  на  сирот-дебилов только
последняя сука не подаст...
     Он заказал себе еще пива, и я, опасаясь,  что  минут через двадцать  он
станет  совсем  непригоден  к  разговору  на  практические  темы,  поспешила
спросить о главном:
     - А сколько платят за сценарий?
     - Зависит от категории фильма. Штук шесть...
     - Ско-олько?
     - Да-да,  - кивнул он  с выражением  скромного удовольствия, - "из всех
искусств для нас важнейшим...".
     Кстати,  тебе известен контекст  этой знаменитой  ленинской  директивы?
"Поскольку  мы  народ  по  преимуществу  неграмотный, из всех искусств..." и
далее по тексту...
     Так  что  дерзай.  Заработаешь,  купишь  квартиру, выберешься  из своей
собачьей конуры,  пригласишь меня  на новоселье,  и  - чем черт не  шутит, -
может, я и трахну тебя от щедрот душевных.
     По  этой фразе я поняла, что  мой знакомый  поэт изрядно  уже набрался:
обычно с женщинами он держался корректно и даже скованно.

     Но что касается квартирного  вопроса,  тут он попал в самую болезненную
точку.  Всю жизнь я жила в  стесненных жилищных  обстоятельствах.  В детстве
спала на раскладушке в мастерской отца, среди расставленных повсюду холстов.
     Один  из кошмаров  моего  детства:  по ночам  на меня  частенько  падал
заказанный отцу очередным совхозом портрет Карла Маркса, неосторожно задетый
во сне моей рукой или ногой.

     Консультацию по вопросам кинематографии можно было считать исчерпанной.
Но  в  тот момент, когда я решила  проститься,  мой знакомый  поэт-сценарист
сказал:
     -  Да,  вот  еще:  будь готова  к  тому, что Анжелка грабанет  половину
гонорара.
     - В каком смысле? - удивилась я.
     - В соавторы воткнется.
     Тут  я удивилась еще больше. И не  то  чтобы мне в то время совсем было
мало лет, но специальность преподавателя музыки, полученная после  окончания
консерватории, в те годы еще оберегала мое литературное целомудрие.
     - Глупости!  - сказала я решительно. - Повесть написана и опубликована,
сценарий я сбацаю в соответствии...
     - Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел... - забормотал мой  знакомый, -
и от тебя, лиса...
     Он поднял на  меня глаза, по цвету они удивительно сочетались с пивом в
кружке. Ясно было, что он останется сидеть тут до закрытия.

     Я   преувеличенно  дружелюбно   попрощалась.  Я  всегда   преувеличенно
дружелюбно разговариваю  с пьяными, тем  самым предупреждая  и заранее лишая
основания классический вопрос русского поэта-пьяницы.
     Впрочем, как  и большинство  русских  поэтов-пьяниц,  мой знакомый  был
евреем.

     Сверяясь  с  записанным адресом,  я поднялась в  лифте  на  пятый  этаж
огромного узбекфильмовского  дома и,  побродив  по опоясывающей его  внешней
галерее, отыскала нужную квартиру.
     За дверью кричали. Надрывно, нагло и одновременно беспомощно.
     - Совсем офуела, совсем?!! - орал  молодой, срывающийся голос. - Сказал
- поеду, значит - поеду!! Да пошла ты!!.
     Я еще раз сверила номер на двери с записанным  на бумажке и поняла, что
надо  уходить. Представить себе  в  ближайшую  неделю  какой-то разговор  об
искусстве за этой дверью я не могла.
     В  эту  самую  минуту дверь  изнутри рванули и -  я успела  отскочить в
сторону - мимо меня, скалясь, пронесся мальчик лет девятнадцати и побежал по
галерее к лестнице, на ходу  подпрыгивая и лягая стены, как на тренировках в
студии карате.
     - Маратик, Маратик!! Свола-ачь!! - крикнули из глубины квартиры. Оттуда
на  галерею выскочила  маленькая  грациозная женщина в джинсах, из тех, кого
называют  "огонь-девка", годам этак к пятидесяти. Перегнувшись через перила,
она крикнула во двор:
     - Маратик,  попробуй  только  взять  машину,  мало  бился, сука?!  - И,
вглядываясь в спину удаляющегося по двору молодого человека, сказала: - А ты
входи, входи... Чего ты такая... скованная?
     Так началась эта киноэпопея...

     Я  и  раньше подозревала, что  в  текущем кинематографе  не боги горшки
обжигают. Но чтоб настолько - не боги и до такой степени - горшки?..

     Раз в два-три дня я появлялась у Анжеллы, "работать  над сценарием". То
есть я зачитывала  ей то, что написала  за  это  время. Из архива киностудии
Анжелла  приволокла два  литературных сценария,  по  которым  я должна  была
насобачиться  в этом деле:  "Али-баба и  сорок  разбойников" и  "Хамза" - об
основоположнике   советской  узбекской  культуры  Хамзе   Хаким-заде  Ниязи.
Собственно, это  был  один длинный,  тягучий  эпос,  в котором  фигурировали
симпатичные,  худые,  честные   бедняки;   алчные,   жирные   баи;  жестокие
разбойники; трепетные, как  лань, девушки в  паранджах и шальварах; а  также
ослы, скакуны, вязанки дров и полосатые узбекские халаты.
     Песни были  разные  - впоследствии, в  фильмах. В  сценариях  же тексты
песен не  указывались, писалось только в скобках: "звучит волнующая мелодия"
или  "на фоне  тревожной  музыки". Если не  ошибаюсь,  главные роли  в обоих
фильмах  играл один  и тот  же  известный  узбекский  актер. Так что  образы
Али-бабы  и  основоположника узбекской советской культуры невольно слились у
меня в немолодого одутловатого выпивоху в лаковых туфлях.
     Анжелла   оказалась   человеком  в   высшей  степени  прямым,  то  есть
принадлежала к тому именно типу людей, который я ненавижу всеми силами души.

     Этот тип людей сопровождает меня  вдоль  всей  моей  жизни. Я  говорю -
вдоль,  потому  что  с  детства  стараюсь  не  пересекаться  с этими людьми.
Подсознательно (а сейчас уже совершенно  сознательно) я уходила  и ухожу  от
малейшего соприкосновения с ними.
     Я определяю их с полуфразы по  интонации, по манере грубо вламываться в
область неназываемого - на которую имеет право только настоящая литература и
интимнейший шепот возлюбленных, - бодро называя в ней все, и все - невпопад.
Поскольку  по роду занятий всю  жизнь я раскладываю  этот словесный пасьянс,
кружу  вокруг  оттенка чувства,  подбирая мерцающие  чешуйки звуков,  сдуваю
радужную влагу, струящуюся по  сфере мыльного  пузыря, выкладываю мозаику из
цветных камушков,  поскольку  всю  жизнь я занимаюсь  проклятым и сладостным
этим ремеслом, то в людях типа Анжеллы я чувствую конкурентов, нахрапистых и
бездарных.

     Был  у нее  один тяжелейший  порок, за  который, по моему выстраданному
убеждению,  следует  удалять  особь  из общества, как  овцу выбраковывают из
стада: она говорила то, что думала, причем без малейшей разделительной паузы
между двумя этими, столь разными, функциями мозга.
     Сказанув, обычно приходила от произнесенного в восторг и изумление.

     В этой огромной пятикомнатной квартире  они жили втроем. И если мать  с
сыном связывали на редкость тугие, перекрученные, намертво завязанные узлами
колючей  проволоки  отношения,  то отец,  на  взгляд  постороннего,  казался
настолько  случайным  человеком  в  доме,  что  впервые  попавшие  сюда люди
принимали его за такого же гостя.
     Сейчас,  как  ни  силюсь, не могу припомнить - был ли в  этих хоромах у
него  угол. Между тем прекрасно помню "кабинет"  Анжеллы, комнату  Маратика,
всю  обклеенную  фотообоями:  джунгли,  обезьяны,  застывшие  на  пальмах  с
кокосовым орехом в лапах, серебряные водопады, оцепеневшие на стенах. Поверх
этого африканского  великолепия  наклеены  были метровые фотографии каких-то
знаменитых каратистов, схваченных фотокамерой в мгновение прыжка,  с летящей
железномускульной ногой, рассекающей воздух, как весло - воду.
     А вот  комнату  Мирзы, Мирзы Адыловича,  профессора, талантливого,  как
говорили, ученого, - не помню, хоть убей.
     Правда,  в  спальне стояла громадная,  как палуба  катера,  супружеская
кровать, но боюсь, -  хоть и не мое это дело, - профессору  и там негде было
голову приклонить.  Впрочем, на то  была  причина  - о,  отнюдь не  амурного
свойства. Скорее, наоборот.

     Впервые  я  увидела  Мирзу  в  тот день,  когда пришла  читать  Анжелле
начальные  страницы сценария. Часам к пяти в дверь позвонили тремя короткими
вопрошающими звонками. Анжелла пошла  открывать и  спустя минуту появилась с
высоким, очень  худым,  неуловимо элегантным  человеком  лет пятидесяти.  Он
напоминал  какого-то известного  индийского киноактера  - худощавым  смуглым
лицом,  на котором  неуместными и неожиданными казались полные, женственного
рисунка губы.
     - Это  Мирза,  - сказала  Анжелла,  интонационно  отсекая  от нас двоих
присутствие этого человека. - Ну, читай дальше.
     - Очень приятно, - сказал Мирза, протягивая мне странно  горячую, точно
температурную руку. - Творите, значит? Ну, творите, творите...
     Я  вдруг ощутила запах спиртного, перебитый  запахом  ароматизированной
жвачки, которую  он как-то слишком  оживленно для своего почтенного возраста
жевал.
     -  Не мешай нам!  -  крикнула Анжелла. - Пошуруй в холодильнике  насчет
ужина.
     -  Сию минутку! -  с готовностью, возбужденно-весело отозвался Мирза. -
Сей момент!
     Словом, он был  основательно пьян.  И, судя по всему, не слишком удивил
этим Анжеллу. Тогда я поняла - кто он.

     И правда,  очень быстро  он приготовил ужин, и,  когда  позвал  нас  на
лоджию  есть - там стоял  большой обеденный  стол, - оказалось, что  все уже
накрыто,  и  умело,  даже изысканно -  с салфетками,  приборами,  соусами  в
невиданных мною номенклатурных баночках.
     Когда мы пообедали и  вернулись в  гостиную,  Мирза, надев фартук, стал
мыть  посуду, хотя, на мой взгляд, ему  бы следовало принять  горячий  душ и
идти спать. Но он не ушел спать, а все  возился на кухне, гремел кастрюлями.
И  хотя он  находился в собственном  доме, меня  не покидало  ощущение,  что
этому,  почему-то  с  первой минуты  безотчетно  симпатичному  мне, человеку
некуда идти.
     Час  спустя  явился  Маратик,  отец  и  его  стал  кормить.  Я  слышала
доносящиеся из кухни голоса. Рявкающий - Маратика и мягкий, виновато-веселый
голос отца.
     - Опять?! Опять накиррялся? Как свинья!
     И в ответ - невнятное бормотание.
     - Дать?! - угрожающе спросил сын. - Дать, я спрашиваю?!. Допросишься!..
     Помнится, на этом вот эпизоде я попрощалась и ушла.

     Литературный   сценарий  катился   к  финалу  легко   и  местами   даже
вдохновенно.
     Я отсекла  все пейзажи,  а вместо описаний  душевного состояния  героев
писала в скобках - "на фоне тревожной музыки".
     За большую  взятку  - кажется, рублей в шестьсот - мама воткнула меня в
жилищный  кооператив,  в очередь  на двухкомнатную  квартиру,  и  мы  ходили
"смотреть место", где по плану должен был строиться "мой" дом.
     В  течение года,  пока писался сценарий, снимался  и озвучивался фильм,
место будущего  строительства несколько раз менялось, а  мы с  мамой и сыном
все ходили и ходили "смотреть" разные пустыри с помойками.
     -  Место удачное, - веско говорила  мама,  - видишь,  остановка близко,
школа недалеко и тринадцатым полчаса до Алайского рынка.
     Мама  с неослабевающим  энтузиазмом одобряла все  пустыри  и помойки, и
действительно  - у каждого было  какое-нибудь  свое  достоинство.  Думаю,  в
глубине души маме  необходимо было оправдать ту большую взятку, утвердить ее
доброкачественность  в  высшем  смысле,  нарастить  на  нее  некий  духовный
процент.
     Когда дом уже построили и мы даже врезали  в  дверь моей квартиры новый
замок, я  вдруг  уехала жить в  Москву. Квартиру сдали в кооператив,  взятка
пропала. Мысль об этом просто убивала маму. Она часто вспоминала эту взятку,
как  старый нэпман -  свою колбасную лавку, экспроприированную молодчиками в
кожаных тужурках.

     Потом я и вовсе уехала из России, что окончательно обесценило ту давнюю
взятку  за  несбывшуюся квартиру, буквально  превратило  ее в ничто...  так,
орел, поднявшийся в небо, уменьшается до  крошечной точки, а потом истаивает
совсем. И хотя мама уехала вслед за мной и другие денежные купюры осеняют ее
старость, нет-нет да  вспоминает она ту  упорхнувшую птицу. А учитывая, что,
по всей вероятности, я когда-нибудь умру, - боже мой, боже, - какой грустной
и  бесполезной  штукой представляются  наши взятки, как  денежные, так и все
иные...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0957 сек.