Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Дина Рубина - Камера наезжает

Скачать Дина Рубина - Камера наезжает



     Сценарий  продвигался к концу,  и,  по моим  расчетам, должна  была уже
возникнуть  где-то  поблизости  фигура Верноподданного  Еврея.  Я озиралась,
вглядывалась  в окружающих,  тревожно  прислушивалась  к  разговорам  - нет,
вокруг было спокойно и даже благостно.
     Наконец я дописала последнюю сцену - сцену любви, конечно же; в скобках
написала: "титры  на  фоне  волнующей мелодии",  и  уже на следующее  утро с
выражением читала эту  стряпню Анжелле. Иногда по  ходу чтения она прерывала
меня, как и положено соавтору и режиссеру.
     -  Видишь, морщины  у  меня вот здесь,  под  глазами?  - спрашивала она
вдруг,  всматриваясь в зеркальце со свежим  детским  любопытством. -  Знаешь
почему? Я сплю лицом в подушку.
     Я смиренно ждала, когда можно будет возобновить чтение.
     - Ты никогда не спи лицом в подушку! - с горячим  участием, даже как-то
строго говорила она.
     -  Хорошо,  -  отвечала  я  покладисто.  И продолжала читать.  Выслушав
последние страницы моего вдохновенного чтения,  Анжелла отложила зеркальце и
спустила ноги с тахты, что придало ей вид человека, готового к действию.
     -  Ну вот, -  проговорила она удовлетворенно, -  теперь  можно  все это
показывать Фаньке.
     У  меня  неприятно  подморозило  живот, как это  бывает в первой стадии
отравления.
     - Кто такая Фанька, - спросила я без выражения.
     -  Наша редактор. Баба тертая. Да  не бойся, Фанька своя. Она хочет как
лучше.
     Я  тяжело  промолчала.  Верноподданный  Еврей  всегда в моей  жизни был
"свой"  и  "хотел  как  лучше".  Более  того  -  В.  Е.,  как  правило,  мне
симпатизировал,  а  иной  раз  прямо-таки  любил   намекающей   на   кровную
причастность подмигивающей  любовью. Порой  у меня с В. Е.  происходили даже
полуоткровенные объяснения - смотря какой калибр попадался, это  зависело от
должности, помноженной на степень творческой бесталанности...
     Фанька,  Фаня  Моисеевна,  оказалась   величественной   красавицей  лет
семидесяти  с  выпукло-перламутровыми  циничными  глазами.  Такой  я  всегда
представляла  себе праматерь нашу  Сарру.  Говорила она хриплым баритоном  и
курила ментоловые сигареты.
     - Ну  что ж, неплохо... - затягиваясь и щелкая указательным пальцем  по
сигарете, сказала  Фаня  Моисеевна.  -  Эта любовная сценка в лифте, монолог
этого мудачка-деда... неплохо...
     На ее указательном  пальце сидел массивный узбекский перстень с крупным
рубином, схваченным  по  кругу золотыми зубчиками. Казалось, она и носит эту
тяжесть, чтобы нагруженным пальцем сбивать с сигареты пепел.
     -  Неплохо,   неплохо,  -  повторила   она.  -  Только  вот   герой  на
"Узбекфильме" не должен быть евреем...
     Это был абсолютно неожиданный для меня точный удар в тыл. Признаться, я
возводила оборонные укрепления совсем по другим рубежам.
     После секундного замешательства я спешно привела в  движение  некоторые
лицевые   мускулы,  сооружая   на  лице  выражение   искреннего   удивления,
необходимое мне  те  несколько мгновений, в течение которых  следовало  дать
отпор этому умному, как выяснилось, и подлому экземпляру В. Е.

     Так комдив отступает с  остатками дивизии, сильно потрепанной внезапным
ночным нападением врага...
     Словом, я  подняла брови и  несколько мгновений держала их на некоторой
изумленной высоте.
     - С чего вы взяли, что он еврей? - дружелюбно спросила я наконец.
     Любопытно,  что мы с  ней одинаково произносили это слово, это имя, это
табу,  -  смягчая произнесение, приблизительно  так - ивре...  -  словно это
могло каким-то образом укрыть суть понятия, защитить, смягчить и даже слегка
его  ненавязчиво ассимилировать. (Так,  бывает, звонят из больницы,  сообщая
матери, что ее попавший в автокатастрофу сын в тяжелом состоянии, в то время
как сын,  мертвее  мертвого, уже  минут десять  как отправлен  на каталке  в
морг.)  -  С чего  вы  взяли,  что  он ивре?..  -  спросила  я, глядя  в  ее
перламутровые глаза,  пытаясь взглядом зацепить на дне этих  раковин некоего
вязкого студенистого моллюска.

     (О,  скользкая  душа  Саддукея, древние темные  счеты с  иными из моего
народа! В такие считанные  мгновения  в моей  жизни  я проникала  в  один из
побочных смыслов  понятия "гой"  -  слова, которому я  до сих  пор внутренне
сопротивляюсь, хотя знаю уже, что ничего оскорбительного  для других народов
не заложено в нем изначально.
     Анжелла сидела на краю тахты, на обочине моего сухого горячего взгляда,
и м е  ш а л а. Уведите чужого, уберите чужого - да не увидит он, как я убью
своего  -  сам!  Как  я воткну  ему  в горло  нож  -  и он знает  за что!  -
собственной рукой. Закройте глаза чужому...)

     -  Еврей!  -  воскликнула  Анжелла  радостно,  как  ребенок,  угадавший
разгадку.  Она произнесла это слово твердо и хрустко, как огурец откусывала:
"яврей". - Ну конечно, яврей, то-то я чувствую - чего-то такое...
     - Помилуйте, это прет из каждой фразы.  - Фаня Моисеевна снисходительно
и по-родственному улыбнулась мне. - Этот дедушка, эта бабушка... "Поку-ушяй,
поку-ушяй"...  -  Последние  слова  она  произнесла с  типично  национальной
аффектацией, очень убедительно.  Так, вероятно,  говорила с ней в детстве ее
бабушка, где-нибудь  в местечке под Бобруйском. Моя бабушка говорила со мной
точно с такой же интонацией. И это меня особенно  взбесило. С памятью  своей
бабушки она вольна была вытворять все, что ей заблагорассудится...
     - А вот мою  бабушку оставьте в покое, -  сказала  я, спуская  брови  с
вершин изумления.
     -  Напрасно вы обиделись! - приветливо воскликнула Фаня Моисеевна. - Мы
почти ничего не тронем в сценарии. Надо только верно расставить национальные
акценты.
     - Фанька, молчи! - вскрикнула Анжелла в странном радостном возбуждении.
-  Я  вижу  теперь  - что она хотела устроить из моего фильма!  Она синагогу
хотела устроить! Все явреи!!
     Я молча  завязала тесемочки на папке, поднялась из кресла и направилась
к дверям.
     Анжелла нагнала  меня  в  прихожей и повисла  на мне,  хохоча. При этом
изловчилась влепить  мне в  шею мокрый и  крепкий поцелуй,  превративший мое
благородное возмущение в пошлый фарс.

     Много  раз  за  все  время  создания... (нет,  избегу,  пожалуй,  столь
высокого  слова)  сварганивания  фильма  я  вставала  и  уходила  с  твердым
намерением оборвать этот фарс, и каждый  раз до  анекдота повторялась  сцена
бурного и страстного -  с  поцелуями взасос (моя бедная шея! выше Анжелла не
доставала,  была  миниатюрна,  как  персидская княжна)  - водворения  меня в
кинематографическое русло.

     - Дура!  -  кричала она,  облапив  меня и  ногами  отпихивая куда-то  в
сторону балкона мои сандалии, которые я пыталась обуть с оскорбленным видом.
- Дура, кончай выпендриваться!
     В комнате посмеивалась астматическим кашлем-смешком Фаня Моисеевна.

     В конце концов я была пригнана в комнату и впихнута в кресло.
     - Итак, надо  подумать, как  верно  расставить  национальные акценты, -
затягиваясь сигаретой, серьезно продолжала Фаня Моисеевна.
     - А чо тут думать! - выпалила Анжелла. - Все узбеки, и тамон болды!
     - Ну, Анжелла, вы как всегда  - из одной крайности  в другую, - мягко и
укоризненно проговорила Фаня Моисеевна.  -  Не  забудьте,  что, кроме нашего
Минкульта,  есть  еще  Госкино...  Образ  Григория  нужно оставить как образ
русского друга.
     - Так он же тоже яврей!
     -  Не  преувеличивайте, -  отмахнулась Фаня Моисеевна. -  Его любовницу
Лизу тоже оставим русской.
     - Любовницу - да, - согласилась Анжелла сразу.

     Фаня Моисеевна глубоко задумалась,  сбивая указательным пальцем пепел с
сигареты.  Так глубокомысленно сидят  над  планом будущего  сражения или над
пасьянсом. Рубиновая горючая слезка посверкивала в перстне.
     - Очень  серьезно надо отнестись к уголовному миру сценария, -  сказала
она, - вот у вас вор есть, осетин, и бандит-кореец. Это никуда не годится.
     - Почему? - спросила я уже даже с любопытством.
     - Потому что крайне опасно задевать национальные чувства меньшинств.
     - Я тоже отношусь к национальному меньшинству, - возразила  я. - Тем не
менее мои национальные чувства весь вечер вы не то что задеваете - вы лупите
по ним кувалдой.
     - Радость моя, какого черта? - интимно улыбнулась старуха. - Вы мне еще
двадцать  раз  спасибо  скажете,  пока  сценарий  и  фильм  будут  инстанции
проходить... Нет, осетин у нас  пройдет эпизодом в звании сержанта, а кореец
будет просто милым соседом, тем, что,  помните, здоровается по утрам с нашим
дедушкой... Весь преступный  мир  мы поделим  пополам, на узбеков и русских.
Дадим одного  еврея -  подпольного цеховика, сочините смешной диалог для его
допроса...  Главного героя Сашу  мы назовем... -  Фаня  Моисеевна затянулась
сигаретой.
     - А пусть его зовут Маратик!  - воскликнула Анжелла  с  нежностью такой
откровенной силы, какая была бы прилична лишь при обсуждении имени  первенца
в семье, тщетно ожидавшей  младенца  многие годы и наконец получившей его  -
недоношенного, голубенького, полуторакилограммового.
     Тут я испугалась по-настоящему.
     - Но послушайте,  - начала я осторожно,  -  существует ведь еще  правда
жизни и  правда искусства. Превращая  семью главного  героя в узбекскую,  вы
идете против реальности. В узбекских семьях принято почтительное отношение к
старшим, а наш герой то и дело говорит дедушке: "Ты что, дед, спятил?!"
     В эту  минуту  в  комнату вошел  Маратик - босой, в  спортивных  трусах
"Адидас". Не  здороваясь, развинченной  походкой отдыхающего  спортсмена  он
подошел к  платяному  шкафу и, распахнув  дверцы,  молча поигрывая  молодыми
мускулистыми ногами, стал громко стучать вешалками.
     - Чистую рубашку я найду в доме, - проговорил он со сдержанной яростью,
не обременяя фразы вопросительной интонацией.
     - Рубашки все в грязном белье, Маратик... - заискивающим тоном ответила
мать, - надень спортивную майку.
     Он развернулся, несколько секунд с холодным интересом изучал нас троих,
стопку листов на журнальном столике. У  него было лицо молодого хана Кончака
- по складу скорее казахское, чем узбекское, - красивое, но  отмеченное лишь
одним выражением: всеобъемлющего презрительного высокомерия.
     - Ты,  мать,  что -  совсем сбондила со  своими сценариями?  -  наконец
спросил он негромко.
     - Анжелла, помните, - оживленно встряла Фаня Моисеевна, - когда Маратик
был маленьким, он показывал пальчиком на мои глаза и говорил: "газки синьки,
зеленьки", что означало "глазки синенькие, зелененькие"...
     Маратик с жалостливой  гримаской уставился на старуху, все еще держащую
палец где-то у переносицы, и, собрав губы трубочкой, проговорил пискляво:
     - Фанька! Молци!
     Прикрыв глаза, она засмеялась коротким одышливым смешком.
     Анжелла  ушла  искать по комнатам рубашку для  Маратика,  а мы  с Фаней
Моисеевной сидели и молчали. Наконец она спросила:
     - Вы какого года рождения?
     - Какая разница? - раздраженно спросила я.  - Понимаю,  о чем вы. Да, я
родилась в послесталинское время.
     - Вот видите,  -  усмехнулась  она,  - а я  родилась  гораздо,  гораздо
раньше...
     - А Торквемада еще раньше, - грубо сказала я.
     Она отмахнулась, закуривая:
     - Ай, бросьте, при чем здесь Торквемада...
     - Послушайте, -  спросила я хмуро, - у меня появились тяжкие  опасения,
что главную роль в фильме наша козочка захочет подарить своему хаменку.
     - Чш-ш-ш! - Фаня Моисеевна приложила к губам палец с перстнем и, скосив
глаза на дверь, проговорила тихо и внятно: -  Он, конечно,  сукин сын... Но,
между прочим,  студент  режиссерского  факультета театрального  института  и
очень способный мальчик.
     -  Хоть гений!  Он  абсолютно антипатичен. Вся эта  довольно  банальная
история, - я щелкнула по папке, - держится на обаянии главного героя...
     Фаня  Моисеевна  вздохнула  и достала  из  пачки  очередную  ментоловую
сигарету.
     - Боюсь, тут мы с вами бессильны...
     - Вы ошибаетесь! - проговорила я торжественно, поднимаясь из кресла.
     Впоследствии обнаружилось, что Фаня Моисеевна не ошибалась никогда.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0636 сек.