Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Дина Рубина - Камера наезжает

Скачать Дина Рубина - Камера наезжает



     Ни  разу  больше я  не появилась в Институте  культуры, поэтому  в моей
трудовой книжке не записано, что год я преподавала в стенах этого почтенного
заведения. Не говоря уже о том, что и сама трудовая книжка в настоящее время
- всего лишь воспоминание, к тому же не самое необходимое.
     А пенсия... До пенсии все еще далеко.

     Режиссерский сценарий побежал у меня живее - любое чувство изнашивается
от частого употребления, тем более такая тонкая материя, как чувство стыда.

     Пошли в дело ножницы. Я кроила диалоги и сцены, склеивала их,  вписывая
между стыками в скобках: "крупный план", или "средний план", или "проход".
     Когда штука была сработана, Анжелла  с углубленным видом пролистала все
семьдесят пять  страниц, почти  на  каждой  мелко приписывая  перед пометкой
"крупный план" - "камера наезжает".
     Из  республиканского  Комитета  по  делам  кинематографии тем  временем
подоспела  рецензия  на  сценарий,  где  некто  куратор  Шахмирзаева  X.  X.
сообщала,  что в настоящем  виде сценарий ее не удовлетворяет, и  предлагала
внести следующие изменения, в противном случае... и так далее.
     Поправки  предлагалось сделать настолько неправдоподобно идиотские, что
я  даже  не  берусь  их  пересказать. Да  и не  помню, признаться.  Кажется,
главного героя требовали превратить  в свободную  женщину Востока, убрать из
милиции,  сделать   секретарем  ячейки;  бабушку  перелицевать  в   пожилого
подполковника-аксакала и еще какую-то дребедень менее крупного калибра.
     И  опять  я  вскакивала,  бежала  как   в  муторном   сне  по   длинным
кривоколенным  коридорам  "Узбекфильма",  и  за  мной  бежали  ассистенты  и
костюмеры, возвращали, водворяли в русло.

     Месяца  через полтора я потеряла чувствительность - так  бывает во сне,
когда  занемеет рука или нога  и  снится, что ее ампутируют, а ты руководишь
этим   процессом,   не   чувствуя   боли,  и   потом   весь  остаток  сна  с
противоестественным  почтением  носишься,  как  с  писаной  торбой,  с  этой
отрезанной  рукой  или  ногой, не зная, к чему ее приспособить и как  от нее
отделаться.
     Мы внесли  деньги  в жилищный кооператив,  и на  очередном безрадостном
желтоглинном  пустыре,  в   котором   мама  все  же  сумела  отыскать  некую
привлекательность - кажется, прачечную неподалеку, - экскаваторы  стали рыть
котлован - такой же страшный, пустынный, желтоглинный...
     Я  уже  ничего не писала, кроме сценария,  переставляя местами диалоги,
меняя пол героям,  вводя  в  действие  новых  ублюдочных  персонажей;  когда
казалось,  что  все  это  пройдено,  очередная  инстанция  распадалась,  как
сувенирная матрешка, и передо мной являлась следующая инстанция, у которой к
сценарию были свои претензии.
     Я впала в состояние душевного окоченения. У  меня работали только руки,
совершая определенные действия: резать, клеить, стучать  на машинке. Мама не
могла  нарадоваться  на  эту  кипучую деятельность и  каждый день  приходила
вымыть посуду, потому что я забросила дом.

     Анжелла вызванивала  меня с  утра, требуя немедленно -  возьми такси! -
явиться, помочь, посоветовать... Целыми днями я хвостом  болталась за ней по
коридорам  и пыльным  павильонам  "Узбекфильма".  Изображались  муки  поиска
актера на главную роль - Анжелла рылась  в картотеке, веером раскладывала на
столе  фотографии   скуластых  раскосых  мальчиков,  студентов  Театрального
института.

     Все уже знали, кто будет играть главную роль. Меня же все еще согревала
идиотская  надежда:  найдем,  найдем,  ну  должен  он  где-то быть  -  пусть
скуластый  и  раскосый,   но  обаятельный,  мягкий,  талантливый  мальчик  с
растерянной улыбкой.
     - Малик Азизов... -  читала  Анжелла на обороте очередной фотографии. -
Как тебе этот, в фуражке?
     Я пожимала плечами.
     - Симпатичный, нет?
     - Просто симпатяга! - встревала Фаня Моисеевна.
     Анжелла смешивала карточки на столе, выкладывала их крестом, выхватывая
одну, другую...
     - Вот этот... Турсун Маликов... как тебе?
     Я тяжело  молчала.  Все эти  претенденты  на главную роль в фильме были
похожи на моих пастухов из Института культуры.
     -  Что-то  в нем есть... - задумчиво тянула Анжелла, то  отодвигая фото
подальше от глаз, то приближая.
     - Есть, определенно  есть! - энергично кивала Фаня Моисеевна, закуривая
тонкую сигарету. - Эдакая чертовщинка!
     - Боюсь, никто, кроме Маратика, не даст образ... - вздыхала Анжелла.
     - Только Маратик! - отзывалась Фаня Моисеевна.
     - Да, но как его уговорить! - восклицала Анжелла с отчаянием.
     Она  любила  своего  ребенка  любовью,   испепеляющей  всякие  разумные
чувства,  исключающей  нормальные  родственные  отношения.  Из   их   жизни,
казалось, выпал важнейший эмоциональный  спектр -  отношения на равных. Мать
либо заискивала перед сыном, либо наскакивала на  него кошкой со вздыбленной
шерстью, и тогда они оскорбляли друг друга безудержно, исступленно.
     Разумеется, он был смыслом ее существования.
     Разумеется, все линии ее жизни сходились в этой истеричной любви.
     Разумеется, моя незадачливая повесть была выбрана ею именно потому, что
пришло время воплотить ее божка на экране...

     Когда несколько лет спустя, уже в  Москве,  меня догнала весть о гибели
Маратика  в  автомобильной катастрофе (ах,  он  всегда  без разрешения  брал
отцовскую машину, и бессильная мать всегда истерично пыталась препятствовать
этому!),  я даже зажмурилась от  боли и трусости, не в  силах и  на  секунду
представить себе лицо этой женщины.

     Из Москвы Анжелла выписала для будущего фильма оператора и художника.
     Хлыщеватые, оба какие-то подростковатые, друг к  другу  они обращались:
Стасик и Вячик - и нежнейшим образом дружили семьями лет уже двадцать.
     У одного были жена и сын, у другого - жена  и  дочь, и оба о женах друг
друга как-то перекрестно упоминали ласкательно: "Танюша", "Оленька"...
     Они постоянно менялись заграничными панамками, курточками и маечками. Я
не удивилась бы, если  б узнала, что эти ребята живут в  одном номере и спят
валетом - это вполне бы  вписывалось  в их сдвоенный образ... Да если б и не
валетом - тоже не удивилась бы.
     Анжелла  очень  гордилась  тем,  что  ей  удалось  залучить  в  Ташкент
профессионалов такого класса.  Я, правда, ни  о том ни  о  другом  ничего не
слышала, но Анжелла на это справедливо, в общем, заметила, что я ни о ком не
слышала, об Алле Пугачевой, вероятно, тоже...
     -  Что, скажешь,  ты не видела классную ленту "Беларусьфильма" "Связной
умирает стоя"?! - брезгливо спросила Анжелла.
     Мне пришлось сознаться, что не видела.
     -  Ты  что -  того?  - с  интересом  спросила  она. - А  "Не  подкачай,
Зульфира!" - студии "Туркменфильм", в главной роли Меджиба  Кетманбаева?.. А
чего ты вообще в своей жизни видела? - после уничтожительной паузы  спросила
она.
     - Так, по мелочам, - сказала я, - Феллини-меллини... Чаплин-маплин...
     - Снобиха! - отрезала она. (Когда она  отвлеклась,  я вытянула из сумки
записную книжку и вороватым движением вписала это дивное слово.)
     Выяснилось, что Стасик, оператор, как раз снимал фильм "Связной умирает
стоя", а художник, Вячик, как раз работал в фильме "Не подкачай, Зульфира!".
     По случаю "нашего полку  прибыло"  Анжелла  закатила у себя грандиозный
плов.
     На  кухне  в фартуке колдовал над большим казаном Мирза: мешал шумовкой
лук и морковь, засыпал рис, добавлял специи. На его худощавом лице с  мягкой
покорно-женственной линией рта было такое  выражение, какое бывает у пожилой
умной домработницы, лет тридцать  живущей в  семье и  всю  непривлекательную
подноготную этой семьи знающей.
     Он был еще не сильно пьян, даже не качался, и мы с  ним поболтали, пока
он возился с  пловом. Он  рассказал о величайшем открытии, сделанном учеными
буквально на днях, - что-то там с полупроводниками, - бедняга,  он не  знал,
что  рассказывать мне  подобные  вещи -  все равно что давать уроки эстетики
дождевому  червю.  Но я слушала  его с заинтересованным видом, кивая,  делая
участливо-изумленное лицо. Не то чтобы я  лицемерила.  Просто мне доставляло
безотчетное удовольствие следить за движениями его  сноровистых умных рук  и
слушать  его  голос  -  он  говорил  по-русски  правильно,  пожалуй  слишком
правильно, с лекционными интонациями.
     Вообще,  здесь он был  единственно  значительным  и,  уж  без сомнения,
единственно приятным человеком.
     За столом ко мне подсел оператор, Стасик, и, дыша  коньяком, проговорил
доверительно и игриво:
     - Я просмотрел ваш сценарий... Там еще есть куда копать, есть!
     Я  кивнула в  сторону огромного  блюда  со струящейся желто-маслянистой
горой  плова,  в  которой,  как  лопата  в свежем могильном  холмике, стояла
большая ложка, и так же доверительно сказала:
     - Копайте здесь.
     Он захохотал.
     -  Нет - правда, там еще  уйма  работы.  Надо жестче  сбить  сюжет.  Не
бойтесь жесткости, не жалейте героя.
     - Чтоб связной умирал стоя? - кротко уточнила я.
     А  через полчаса меня отыскал непотребно  уже пьяный  Вячик. Он говорил
мне "ты", боролся со словом "пространство"  и,  не  в силах совладать с этим
трудным  словом,  бросал начатое,  как жонглер, упустивший  одну  из  восьми
кеглей, и начинал номер сначала.
     - А как ты мыслишь художссно... посра...  просра... просраста фильма? -
серьезно допытывался он, зажав меня в узком пространстве между сервировочным
столиком и торшером, держа в правой руке свою рюмку, а левой пытаясь всучить
мне  другую.  -  У  тебя  там  в  ссы...  ссынарии...  я  просра...  поср...
простарства не вижу...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.2248 сек.