Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Дина Рубина - Камера наезжает

Скачать Дина Рубина - Камера наезжает



     В один из этих дней  Анжелла с гордостью сообщила,  что музыку к фильму
согласился  писать не кто  иной,  как сам  Ласло Томаш, известный композитор
театра и кино.
     Дальше следовала насторожившая  меня  ахинея:  будто  бы  Ласло  Томаш,
прочитав наш сценарий,  пришел  в такой  восторг, что,  не дождавшись  утра,
позвонил Анжелле ночью.
     - Не веришь? -  спросила  Анжелла, взглянув на мое лицо. - Спроси сама.
Он приезжает сегодня и в три часа будет на "Узбекфильме".
     Мы околачивались на студии - подбирали костюмы, смотрели  эскизы Вячика
к фильму. Основной его художественной идеей была идея драпирования объектов.
Всех.
     -  Драпировать! -  убеждал  он Анжеллу.  Это было единственное  трудное
слово,  которым  он   владел   в  любом  состоянии.  -  Драпирование  -  как
мировоззрение  героя. Он - в  коконе. Весь мир - в коконе. Складки, складки,
складки... Гигантские складки неба... гигантские складки гор...
     - Слушай, где  небо, где  горы? - слабо отбивалась  Анжелла.  - Главный
герой - следователь милиции. Маратик не захочет драпироваться.
     Между тем было,  было  что-то  в этой идее, которой посвятил свою жизнь
Вячик.  В первые дни  Анжелла,  обычно подпадавшая под очарование творческих
идей свежего  человека, дала ему волю.  И  наш  художник всего за  несколько
часов  до неузнаваемости задрапировал дом  главного бухгалтера:  развесил по
стенам, по  люстрам, по стульям какие-то дымчатые прозрачные ткани.  Все эти
воздушные шарфы и шлейфы колыхались и нежно клубились в струях сквозняков. А
поскольку  левое  крыло дома осталось обитаемым и по двору время  от времени
сновали  какие-то  юркие  молчаливые   женщины  -   дочери,  невестки,  жены
бухгалтера, - то все это сильно смахивало на декорации гарема.
     Правда,  в  первый  день  съемок,  примчавшись  на гремящем  мотоцикле,
Маратик навел  порядок на  съемочной площадке.  Он  посрывал все  драпировки
мускулистой рукой каратиста, покрикивая:
     -  Оно по голове меня  ползает!  Я что  - пидорас,  что ли, в платочках
ходить?
     И директор фильма Рауф успокаивал полуобморочного Вячика:
     - Кабанчик, ну не  скули -  какой разница, слушай - тряпка туда, тряпка
сюда... Все спишем, кабанчик!

     В три  мы  спохватились,  что забыли  позвонить  на проходную, заказать
пропуск  для Ласло  Томаша, а на проходной  сидел-таки  вредный  старикашка.
Вернее, он не сидел, а  полулежал за барьером на сдвинутых стульях, накрытых
полосатым узбекским халатом, и весь день пил зеленый чай из пиалы. Старик то
ли притворялся, то ли  действительно  находился в  крепкой  стадии склероза,
только он совсем не  помнил лиц,  ни одного.  Он  не помнил  лица  директора
студии. Но обязанности свои помнил.
     По нескольку раз в день  он  заставлял демонстрировать бумажку пропуска
или красные членские книжечки творческих союзов.
     Выскочишь, бывало, за пивом - проходная пуста.  И вдруг  на звук  твоих
шагов из-за барьера вырастает, как кобра,  на длинной морщинистой шее голова
старикашки: "Пропск!"
     Ну, покажешь членский билет, чего уж... Бежишь назад с бутылками пива -
над  барьером  проходной  опять  всплывает  сморщенная  башка, покачивается:
"Пропск!" Етти твою, дед, я ж три  минуты назад проходил! Нет, хоть  кол ему
на голове... "Пропск!"
     Так что Анжелла попросила меня спуститься, вызволить на проходной Ласло
Томаша.
     Я сбежала  по  лестнице, пересекла виноградную  аллею узбекфильмовского
дворика.  Навстречу мне шел высокий человек в очках, с крючковатым маленьким
носом.
     -  Вы -  Ласло?  - спросила  я как  можно  приветливей.  -  Ради  бога,
извините, мы забыли заказать пропуск. Вас, наверное, охранник не пускал?
     Он  внимательно  и  сумрачно  взглянул  на  меня сверху.  Производил он
впечатление  человека  чопорного  и   в   высшей  степени  респектабельного;
назидательно приподняв одну бровь, отчего его маленький крючковатый нос стал
еще высокомернее, он сказал:
     - ВехОятно, сОбихался не пускать... Но я  егО схазу  выхубил. На всякий
случай.
     (Он одновременно грассировал и  по-волжски  окал.  Так бы мог  говорить
Горький-Ленин, если б был одним человеком.)
     - ... Как?.. - вежливо переспросила я, полагая, что ослышалась. В конце
концов, Ласло был венгром и в Союзе жил только с 65-го года.
     - Да  так... Саданул сапОгом пО яйцам и - будь здОхов, - пояснил он, не
меняя назидательного выражения лица. - Вон он, валяется квех-ху жопОй. С кем
имею честь столь пхиятнО беседОвать?
     - Я автор сценария, - пробормотала я, косясь в сторону проходной, где и
правда старик охранник  неподвижно лежал  (как всегда, впрочем) на сдвинутых
стульях.
     После этих моих  слов Ласло Томаш повалился мне в ноги. Лбом он  крепко
уперся в пыльный сандалий  на моей правой  ноге и замер. Я в  полной оторопи
смотрела на его шишковатую плешь, окруженную  легким седоватым  сорнячком, и
не могла  сдвинуть ногу, к которой он припал,  как мусульманин в молитвенном
трансе.
     С  полминуты  длилась  эта  дикая  пантомима,  наконец  Ласло  вскочил,
поцеловал мне руку и стал говорить, как ему понравился сценарий, какие в нем
легкие, изящные диалоги и прочее - вполне приятный и светский, ни к чему  не
обязывающий разговор. На мгновение я даже подумала, что все мне привиделось.
     - Вы... вытрите, пожалуйста... вот здесь, - пролепетала я, показывая на
его лоб с грязноватой плетеночкой следа от моего сандалия.
     За те три минуты, в течение которых мы поднимались по лестнице и шли по
коридорам студии,  я успела узнать,  что Ласло - последний  венгерский  граф
Томаш,  что  он  расстался с женой, не сумевшей родить ему сына, который  бы
унаследовал  титул, что недавно он  перешел  из лютеранства в православие  и
нынче является монахом в миру;  что  ленинградский Кировский театр готовит к
премьере его  новый балет "Король Лир", и нет ли у меня с собой какой-нибудь
крепящей таблетки, поскольку с утра у него - от дыни, вероятно, - сильнейший
понос.
     Через полчаса  мы сидели в маленькой студии и смотрели  куски отснятого
материала: кадр  -  бегущий куда-то  Маратик, кадр  - немо  орущий в  камеру
Маратик, кадр - довольно профессионально дерущийся Маратик; два-три кадра, в
которых  старая  хрычовка  Меджиба Кетманбаева  небрежно  отрабатывала  свою
народную ставку  в  немой  сцене  с внуком - Маратиком,  и несколько  долгих
кадров  мучительного  вышагивания  по  коридорам  здания  милиции  задушевно
(беззвучно,  разумеется)  беседующих Маратика  с  артистом Театра  Советской
Армии.
     Когда зажегся свет, я услышала тяжелый вздох Толи Абазова.
     - ГениальнО!  - твердо  и радостно проговорил Ласло Томаш. - ПОздхавляю
вас, Анжелла! ПОздхавляю  всю  съемОчную гхуппу! ЭтО  будет  лента  года.  Я
напишу очень хОгОшую музыку. Я  уже слышу ее - вступление. ЭтО будет двОйной
свист.
     Наступила пауза.
     - Двойной? - зачарованно переспросила Анжелла.
     - Мужской и женский свист на фоне лютни и ксилОфона.
     Толя опять вздохнул.

     Когда через полтора часа мы с Ласло  Томашем вышли за ворота киностудии
- Анжелла попросила меня показать композитору город, - я осторожно спросила:
     - Ласло... а вам действительно понравилось то, что вы сегодня видели на
экране?
     - КОнечнО! -  оживленно воскликнул тот. - ПхОсто  я, как  пхОфессиОнал,
вижу  то, чего  еще нет, но  ОбязательнО  будет. Я  убежден,  чтО  этО будет
снОгсшибательная лента... По вашему гениальнОму  сценахию... - (тут я искоса
бросила  на  него  взгляд:  нет,  воодушевление  чистой  воды  и  ни  грамма
подтекста), - с замечательнОй  хежиссухОй  Анжеллы  и  блистательным главным
гехОем - кстати, чтО этО за выдающийся мальчик, где вы егО нашли?
     - Долго искали, - упавшим голосом пробормотала я. И помолчав, спросила:
- Скажите, а вас не смущает то, что камера оператора постоянно сосредоточена
на джинсах героя и очень редко переходит на его лицо?
     - А на чехта  мне егО лицо,  -  доброжелательно ответил последний  граф
Томаш, -  он же ни  ххена  этим лицом  не выхажает. ЕгО мОчепОлОвая  система
гОхаздО  более выхазительна. И ОпехатОх, несмОтхя на  то,  чтО  он всесОюзнО
известный бОлван, этО пхекхаснО понял.
     Так чтО  хабота мастехская. Жаль толькО, чтО художникОм фильма вы взяли
этОгО пидОха с его вечными  дхапиховками. Я  пхедлагал  еще в МОскве Анжелле
пхигласить  выдающегося   художника,   мОего  дхуга.  Его  зОвут   БОхис,  я
ОбязательнО  пОзнакомлю  вас.  Он  пхОчел  сценахий  и  пхишел  в  пОлнейший
вОстохг... К  сОжалению, дела не пОзволили ему выхваться из МОсквы... А этОт
пидОх, - с радостным оживлением закончил Ласло, - он, кОнечнО, загубит делО.
Я пхостО убежден, чтО этО будет ОслепительнО ххеновая лента...

     Целый  день  мы  гуляли  по  городу  с  последним   венгерским  графом.
Постепенно,  в  тумане  полного обалдения от  всего, что  выпевал  он  своим
горьковско-ленинским  говорком,   я   нащупала  то,  что   называют  логикой
характера.  Граф  был  веселым  мистификатором, обаятельным лгуном.  Он  мог
оболгать человека, которого искренне  любил, - к  этому надо было относиться
как  к  театральному этюду. Его слова нельзя было запоминать, и тем более  -
напоминать  о  них  Ласло. Следовало быть только преданным  зрителем, а то и
партнером в  этюде и толково  подавать текст. Он,  как и  моя  мать, обряжал
жизнь в театральные одежды, с той только разницей, что моя задавленная бытом
мама никогда не поднималась до высот столь ослепительных шоу.
     По  пути мы  зашли  в  гостиницу "Узбекистан", где остановился Ласло, -
кажется, ему потребовался молитвенник; получалось так,  что без молитвенника
дальнейшей прогулки он себе не мыслил.
     В  одноместном  номере  над узкой, поистине монашеской  постелью,  чуть
правее  эстампа  "Узбекские колхозники  за  сбором  хлопка",  висело большое
распятие, пятьдесят на восемьдесят, не  меньше. Я постеснялась спросить, как
он запихивает его в  чемодан,  и  удержалась  от  просьбы снять  со стены  и
попробовать на вес - тяжелое ли.
     Ласло  демонстративно  оборвал  наше  веселое щебетанье  на  полуслове,
преклонил  колена  и, сложив  ладони лодочкой,  мягким  голосом  прогундосил
молитву на греческом. Я наблюдала за ним с доброжелательным смирением.
     Поднявшись  с  колен,  монах  в  миру потребовал,  чтобы  я  немедленно
надписала  и  подарила  ему  свою  новенькую  книжку,  изданную  ташкентским
издательством на плохой бумаге. (В те дни она  только вышла, и  я таскала  в
сумке два-три экземпляра и всем надписывала.)
     Потом Ласло велел прочесть вслух один из рассказов в книге.
     -  Я  читаю  и гОвОхю на  восьми языках,  -  пояснил он, - но кихиллицу
пхедпОчитаю слушать.
     Тут я поняла, что он просто  не  мог прочесть  моего  сценария.  У меня
как-то сразу отлегло от сердца, и я с выражением прочла довольно плохой свой
рассказ, от которого Ласло прослезился.
     -  Да   благОслОвит  ГОсподь  ваш   талант!  -  проговорил  он,  плавно
перекрестив  меня  с  расстояния двух  метров. Так  художник  широкой кистью
размечает  композицию будущей картины на белом  еще холсте. -  Я увезу вас в
ШахапОву ОхОту, - заявил он, просморкавшись.
     - Куда? - вежливо переспросила я.
     - ШахапОва ОхОта - этО станция пОд МОсквой. У меня там дом. Я увезу вас
в ШахапОву ОхОту, пхикую  кандалами  к письменнОму стОлу  и  заставлю писать
день и ночь...
     -  Спасибо,  -  сказала я благодарно,  стараясь посеребрить  свой голос
интонациями преданности, - боюсь, что...
     - Вам нечегО бОяться!! - воскликнул он страстно. - Я мОнах в миху, и вы
интехесуете меня толькО с духовнОй стОхОны...
     Перед тем  как  выйти  из номера,  Ласло опять молился, хряпнувшись  на
колени. У меня рябило в глазах и ломило в затылке.
     Под вечер мы добрели ко мне домой, просто некуда было девать графа - он
повсюду плелся за мной. В холодильнике у меня обнаружились - спасибо мамочке
- свежие котлеты, я нарезала помидоры и огурцы, открыла банку сайры.
     Перед тем  как  приступить к  ужину, Ласло  опять молился на греческом,
благоговейно склонив голову с легким седым сорнячком вокруг неровной лысины.
     Мой  шестилетний   сын,   привычный  к   разнообразным  сортам  гостей,
завороженно смотрел на него.
     После ужина Ласло размяк,  играл нам  на моей расстроенной гитаре пьесу
Скарлатти, потом читал стихи  Гете на немецком  и время  от времени повторял
вдохновенно и угрюмо:
     - Я увезу вас в ШахапОву ОхОту, пхикую кандалами к письменнОму стОлу, а
вашегО сынОчку буду учить игхать на лютне.
     Наконец, часам  уже  этак  к двенадцати, когда  гундосое пение  молитв,
грассирующее  оканье и звуки  гитары  слились для  меня  в  одуряющий  плеск
прибоя, мне удалось проводить Ласло Томаша до нашей станции метро.
     В виду  подходящего  к платформе поезда  монах  в  миру, последний граф
Томаш, попеременно целовал мне обе руки, а потом размашисто  крестил меня из
уносящегося в туннель вагона...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1045 сек.