Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Дина Рубина - Камера наезжает

Скачать Дина Рубина - Камера наезжает



     Тихо открыв дверь ключом, я на цыпочках, чтоб не  разбудить сына, вошла
в комнату. Мой сын стоял  у окна и, сложив ладони лодочкой на  уровне груди,
сонно бормотал куда-то в потолок:
     - Боженька, прости меня, что я у Кривачевой трусы подглядывал...

     Анжелла обожала ночные съемки. Утром съемочная группа тяжело отсыпалась
на потных  подушках в душных  гостиничных койках.  Часам  к  двенадцати вяло
поднимались, стайками, по двое, по трое, плелись на крошечный  местный базар
-   купить   лепешек   и   фруктов,  днем  репетировали   очередную   сцену,
видоизмененную в процессе репетиций настолько, что я уже путалась в героях и
совершенно не помнила порядок эпизодов.
     Вечером опять разбредались по номерам,  а к ночи набивались в "рафик" и
пыльными  кривыми улочками, мимо  двухэтажной  школы и  глинобитной мечети с
невысоким  минаретом,  скорее  похожим на трибуну,  наспех  сколоченную  для
первомайской  демонстрации,  вваливались  во двор  дома главного бухгалтера.
(Бедняга   бухгалтер,  надо  полагать,   уже   проклял  ту  минуту,   когда,
польстившись  на  узбекфильмовские  деньги  и межрайонную  славу,  отдал  на
поругание городским собакам дом деда своего.)
     Со  времен  борьбы  с басмачами  сонные  улочки колхоза  "Кадыргач"  не
оглашались подобными воплями и  руганью на обоих языках. Мальчики-осветители
тошнотворно  долго  устанавливали  лампы  на  треногах, по  утоптанной земле
дворика  змеились провода. Бегали  с  последними приготовлениями ассистенты,
гримерша,  костюмерша, роняя  шляпы, шали, милицейские фуражки. Крутился под
ногами  съемочной группы  мелкий  бухгалтерский  помет -  от  годовалого, на
зыбких ножках, малыша до девочек-подростков на выданье.
     Немедленно  выяснялось,  что  каждый   забыл  в  гостинице  что-то   из
реквизита: костюмерша - ту или другую деталь дедушкиного костюма, гримерша -
пудру,  белобрысый ассистент  оператора  -  хреновину,  без которой не будет
действовать вся осветительная аппаратура...
     "Рафик"  гоняли в гостиницу и обратно  еще раза два-три.  Почему-то все
орали друг  на друга: Анжелла орала  на всю съемочную группу,  Маратик  - на
Анжеллу,  Стасик   -  на  Маратика,  который  не  желал  двигаться  согласно
пространственной концепции оператора. Маратик вообще не желал делать ничего,
что  не  исходило  из  глубин  его собственного организма,  а  организм  его
поминутно   сотрясали    импульсы,   наработанные    годами   тренировок   в
республиканской  школе карате.  (Вероятно, поэтому лирический герой в  нашем
фильме рубит воздух железной ладонью и лягается, как мул, которому досаждают
слепни.)
     Но наступал  момент,  когда  все  наконец оказывались на  своих местах:
Стасик - за  камерой,  актеры  - где  кому  положено по замыслу оператора  и
режиссера,  ублаженный  заискивающей  матерью,  но  все  равно  презрительно
остервенелый Маратик - в центре сцены, и тогда...
     - Мо-торрр!! -  пронзительно  тонко вскрикивала  Анжелла. При этом  она
выбрасывала вверх руки и задирала голову в  ночное  агатовое небо.  Она была
похожа на  маленькую девочку, вопящую "урра!" при виде салюта, взорвавшегося
в небе ослепительным, красно-сине-зеленым розаном.

     -   Мо-торр!   (Урра!!)   -  воздетые  тонкие  руки   вразброс,  голова
запрокинута: восторг, упоение, салют, бумажный змей на ветру, воздушные шары
над стадионом... - я все ей сразу простила. Просто махнула рукой, поняла - с
кем имею дело. Это был неразумный невоспитанный  ребенок сорока восьми  лет,
которого  не  научили,  что  чужую  игрушку  брать  нехорошо,  обзываться  -
некрасиво, а влезать  в разговоры взрослых со  своими детскими глупостями  -
нельзя. И я, человек от рождения не просто взрослый, а пожилой, простила ей,
как прощают детям...
     Кажется,  меня хватило  на  две  такие  ночные съемки.  Потом  я  стала
увиливать - отговаривалась головной болью.
     Сейчас  трудно  поверить, что в гостинице  меня  удерживали  тринадцать
рублей  суточных. Честно  говоря,  все пытаюсь вспомнить - неужели так  худо
было у меня с деньгами, неужели из-за них я терпела эту гостиницу с дружными
табунками мух,  переругивающихся Анжеллу с Маратиком,  пьяного Вячика с  его
драпировками, Стасика с его майкой "Я устала от мужчин"?..

     В  одну из таких ночных  съемок я опять осталась в гостинице.  Выждала,
когда от главного входа отчалит галдящая гондола - узбекфильмовский "рафик",
уносящий  к бухгалтеру всю  кодлу - ("А где шляпа? Где  соломенная шляпа для
дедушки?"  - "Кабанчик, откуда я тебе шляпу возьму, пусть  вот мою тюбетейку
наденет..."),  -  и  от  нечего  делать  спустилась в  вестибюль  посмотреть
телевизор.
     У гостиничной стойки  прохаживались три молодых негра.  Двое - высокие,
поджарые,   с   неестественно  выпуклыми   грудными   клетками  и  столь  же
неестественно   крутыми   задами;   третий  обладал   устрашающей   бизоньей
внешностью:  налитые  кровью  глаза, мощный торс, обтянутый хлопчатобумажной
дико-оранжевой  майкой  производства  ташкентской  трикотажной  фабрики.  По
вестибюлю  носился навязчивый  запах  спиртного. Негры  на  ломаном  русском
препирались с администратором Машей.
     "Откуда   здесь   негры?"   -   подумала  я,  не   слишком,   помнится,
сосредоточиваясь  на  этой  мысли.  В  Ташкентском  ирригационном  институте
обучались студенты  из  дружественных стран черной  Африки, так  что  ничего
сверхъестественного в появлении этих парней здесь не было.
     Минуты  три  я лениво  наблюдала по  телевизору  национальные узбекские
танцы  в сопровождении дойры, потом вышла на  улицу. Через пыльную площадь к
гостинице  слаженно   танцующей  походкой  подплывали  еще  двое.  Эти  были
откровенно пьяны, и у  одного - необычайно гибкого, как  лиана, - из кармана
брюк торчала бутылка.
     Заметив  меня, они  почему-то страшно  оживились, задергались, замахали
руками  (так  и хотелось  вручить им тамтам) и  закричали  - довольно мирно,
впрочем,  -   что-то  по-французски.  Я   различила   слово   "мадемуазель".
"Поднимусь-ка я в свой номер", - подумала я.
     Проходя мимо  стойки,  где  Маша запирала какие-то ящики и  шкафчики, я
спросила:
     - А вы что, уходите, теть Маш?
     - Да вот,  внучка заболела, -  сказала  она  расстроенно.  У  нее  было
уставшее стертое лицо, такой бывает кожа на пальцах после длительной стирки.
-  Воспаление легких.  И где подхватила в  такую жару? Пойду посижу  с ней -
здесь недалеко. Ничо, не сгорит тут без меня эта халабуда.
     - А те привлекательные молодые люди, что - туристы? - спросила я.
     - Кто - черножопые? - уточнила она.  - Да  шут их знает, какая-то у них
тут конференция, что  ли...  Вон зенки-то залили... Эти Маугли вы-ыступят на
конференции-то... - Она проверила, подергав, заперты ли ящики, и вышла из-за
стойки.
     - Ты, девка, иди-ка в свой номер, иди, - посоветовала  она. - Неча тебе
тут околачиваться.  Дверь запирается?  И  ладно.  А чуть чего  - вот  у меня
телефон. Зови милицию.
     Я поднялась в свой номер, заперла дверь и вдруг поняла, что осталась на
ночь в гостинице одна с  компанией дюжих  негров, свезенных  кем-то  сюда на
какую-то таинственную конференцию.
     Ну, спокойно, сказала я себе, зачем сразу-то психовать? Они люди, такие
же, как ты. Ну, выпили. Сейчас разойдутся по номерам - спать...
     Не  зажигая  света,  я прилегла в  одежде  на койку  и стала напряженно
прислушиваться к звукам, доносившимся из вестибюля.
     Участники  конференции, как видно,  вовсе  не  собирались  расходиться.
Наоборот - веселье  крепло и, судя  по  ритмичным  воплям  и прихлопываниям,
приобретало плясовой характер.

     Хоть бы  они упились, наплясались и свалились, думала я, тяжело глядя в
бледный потолок, по которому нервно ходила ажурная тень от молодого клена.
     Я недооценила здоровье и выносливость этих детей природы.
     Вскоре по  вестибюлю забегали,  тяжело  топая. Возможно, ребята  решили
посоревноваться  в беге наперегонки,  потому  что топот и  вопли минут сорок
равномерно сотрясали гостиницу.
     И тут в диких криках я вновь различила слово "мадемуазель".
     Сердце мое лопнуло,  как воздушный шарик, и обвисло  тряпочкой, но тело
мгновенно  стало  легким,  сухим  и  взвинченным.  Я взметнулась  с койки  и
бросилась  к окну:  очень  высокий  второй этаж.  До  смерти, вероятно, я не
убилась бы,  но  позвоночник и руки-ноги несомненно бы переломала. К тому же
окно выходило  во внутренний двор гостиницы, заасфальтированный и заваленный
много  лет невывозимым мусором:  тут были обломки  кирпичей, битые  бутылки,
ящики из-под пива, перевитые ржавой проволокой.
     - Мадемуазель! - орали снизу. - Идьем сьюда!!
     Стараясь не шуметь, я в несколько  приемов перетащила к двери  огромный
облупленный письменный стол  канцелярского вида. Конечно,  это было наивным.
Дверь  легко вышибалась двумя ударами крепкой негритянской ноги. А учитывая,
что по лестнице поднимались несколько  пар крепких негритянских ног, все мои
приготовления к обороне выглядели смешными.
     Надо было прыгать, и все. В эту  темень - спиной,  животом, коленями на
эти ящики, головой об этот мазутный асфальт.
     Сухой жар ужаса делал меня совсем невесомой. Не исключено, что если б в
тот момент я порхнула  из окна, то, зависнув в воздухе, плавно опустилась бы
на битые пивные бутылки.
     Я опять  ринулась к  окну. За эти несколько секунд  выяснилось, что, не
зажигая света, я поступила весьма толково - дети свободной Африки не  знали,
в каком из номеров я нахожусь. Возбужденно горланя что-то по-французски, они
последовательно  и  довольно  легко вышибали  двери во  всех номерах. И  это
взвинчивало  их  все  больше  и  больше,  как в  игре  с  открыванием дюжины
консервных банок, где лишь в одной запаяна рыбка.
     "Мадемуазель!! - неслось с противоположного конца коридора.  -  Идьем!!
Будьет карашо!!"
     Мой номер  был угловым. Рядом с окном спускалась водосточная  труба, но
она обрывалась на уровне окна,  и даже ржавые скобы от нее, по которым можно
было  бы спуститься, заканчивались  рядом с наружным жестяным  подоконником,
довольно широким.

     Пора было прыгать.  Я взобралась на окно, цепляясь  за раму, и  еще раз
глянула вниз. Гулкое  жаркое  счастье заколотилось в  ушах,  заглушив  вопли
разгоряченных   негров  в  коридоре:  в  умирающем  ночниковом  свете  чудом
уцелевшей лампочки единственного фонаря на углу я разглядела под своим окном
выступавшие из стены  кирпичи. И даже мгновенно прочитала надпись, в которую
они складывались: "прораб Адылов".
     Никогда  в своей  жизни  я  не соображала  так быстро. Я  поняла,  что,
ухватившись  за  ржавую  скобу от  водосточной трубы  и  спустившись  на эти
кирпичики, увековечившие  имя  славного  прораба, я смогу  распластаться  на
стене под широким подоконником, так что из окна  обнаружить меня будет почти
невозможно.
     Присев на корточки, я дотянулась обеими руками до выступавшей  из стены
скобы,  схватилась  за нее  и выпала  из окна. Две-три  страшных  секунды  я
висела, шевеля  ногами и пытаясь нащупать  кирпичики. Несколько раз нога моя
соскальзывала с буквы  "п"  в слове  "прораб", и я,  продолжая висеть, стала
сковыривать левой ногой сандалий с правой. Наконец мне  это удалось, и босой
ногой  я  нащупала кирпичик.  Он был узковат (дай бог  здоровья  тщеславному
прорабу, спасшему мне жизнь и рассудок!) - ногу на этом кирпичике можно было
поставить только вдоль стены. На двух таких кирпичиках я  и распласталась на
стене  под подоконником.  Вероятно, со  стороны я напоминала застывший  кадр
знаменитой чаплинской походочки.

     И   тут   загрохотала  дверь   в  моем   номере.   Поняв,   что   дверь
забаррикадирована,  вся компания с  диким воодушевлением принялась  за дело,
нечленораздельно горланя  что-то по-русски вперемешку  с  французским. После
нескольких слаженных ударов с победными воплями они вломились в номер.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0442 сек.