Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Александр Тюрин - Большой пробой

Скачать Александр Тюрин - Большой пробой


     4. ТАНЕЦ НА БАНАНОВОЙ КОЖУРЕ

     Дмитрий Федорович остановил машину на  мосту.  Вышел  проветриться  к
перилам. Внизу была черная насыщенная пустота. Из нее  выпрыгивали  струи,
торопились, мельтешили и пропадали снова. При этом вымывали из  него,  как
из куска мыла, пену былого.
     Торн перешел на "глушитель" в армии. Единственное, что там можно было
достать, не напрягаясь. Особых красот не  увидишь.  Просто  уютно,  как  в
койке после тяжелого дня. Зато отходняк умеренный, щадящий. Но  физические
силы куда-то испаряются, на начальство особо не реагируешь. Поначалу  свои
его не уважали, как балласт, пытались воспитывать. Но в роте  была  вполне
бессмертная мафия любителей "глушака", которая рекомендовала прописать ему
труд по способностям - работу с тряпкой и метлой. А потом Торн упал вместе
с вертолетом и отмазался от армейских будней.  Тогда  и  начались  главные
хлопоты. Он от "глушителя" пошел дальше, к "улыбке" и  "смехотвору".  А  в
лечебницах мафии уже не было,  там  все  одинаковые.  И  санитары  лупцуют
мокрым полотенцем, когда не слушаешься, и когда смирен, тоже бьют, но  уже
от невозможности помочь. Родня и подруга дней  суровых  считают,  что  его
спасет только честный труд на чье-то благо. А Торна от одного вида  станка
рвет и от сочувствия кромсаемому металлу он рыдает. Попался Торн и в  пору
"беспощадного лечения антиобщественных  элементов",  во  время  очередного
перегиба после недогиба. Крутая была волна, многие утопли.  Дмитрий  Торн,
не ропща, готовился получить свой камень на шею.  Его  поймали,  начистили
рыло, побрили, помыли, узнали, что он  точно  не  нужен  такой.  В  общем,
подходит для спецсанатория МВД,  как  ярочка  для  барана.  Там,  судя  по
романсам и балладам, из суровых мужчин делали дурачков, которые  немудряще
радовались  солнышку  и  чаю  с  сахаром.  И  вдруг  в  приемнике  методом
случайного тыка отобрали команду в десять стриженых кочерыжек и  отправили
в  клинику  пятого  медицинского  института.  Так  поехал  к  новой  жизни
счастливец Торн. И начались  чудеса.  Подносят,  уносят,  уговаривают  "за
бабушку, за дедушку и генерала Парамонова" откушивать,  поют  "баю-баюшки"
на два голоса, в туалете включают хорошую музыку. Тот врач, который забрал
его  из  приемника,  впоследствии  известный   как   Вельских,   развлекал
рассказами  о  популярной  мембранистике.  Все   эти   слипания,   пробои,
отклонения оси иллюстрировал на его же примере. Обещал, что  лечить  будут
только добрым отношением, травами  и  легкими  снадобьями.  Кстати,  после
укола двойным люминолом Торн отрубался и летал, словно моль по  портьерам,
почти  бесплотный,  беспамятный,  бездумный.  Удобное  время,  чтобы   его
воспитывать, особо не спрашивая согласия. Можно  представить  теперь,  как
ему выправили ось с помощью методики субъядерного резонанса.
     Должно  быть,  тогда  и  прошло  вскрытие.  Прошло  успешно,  и   шов
затянулся. Десять лет худо-бедно жил. Наверное, для других это и не жизнь,
но для Франкенштейна вполне. И вот началось. Или, вернее  -  продолжилось,
наверняка, так уже было с ним. И сейчас  помочь  заблокировать  каналы  от
прущей со всех сторон дряни мог только дефицитный люминол. Торн, пользуясь
давним расположением медсестры из институтской клиники,  подбил  преданную
женщину на кражу нескольких блоков люминола и  кололся  теперь  регулярно.
Если не двигаться, то целый  день  передышки,  а  в  случае  трепыханий  -
несколько часов для полезного использования. Но с каждым разом  промежуток
нормальной жизни сокращался. Наука мембранистика, конечно, кое-что помогла
расчухать. Понятно, что на днях какой-то ведьмовый говнюк шандарахнул  его
по мембране, красиво долбанул, отдадим ему должное - крыша сразу  съехала.
Ведь Торн снова чувствительный, как мотылек, словно и  не  было  чудесного
исцеления десять лет тому назад.
     Однако, и самый мощный ведьмак не мог бы напрямую поддерживать пробой
целую неделю - умер бы от истощения вредных сил.
     От  мудреной  теории  единого  прототипного  психополя  протягивается
только слабый картонный мостик в реальное. Заглянем-ка  в  книжку  видного
крюкоувиста Дельгадо. Что там с мостика ему видно, о чем поет этот  мелкий
гад. А поет, что каждый человек - полноценное  завихрение,  значит,  имеет
помимо тела пси-мембрану с осевым каналом,  проходящим  через  все  уровни
мирового здания. У скотов мембраны хилые и одна ось на целое стадо. А  вот
изделия и машины, хоть из железа, хоть из сплоченных в труде  товарищей  -
то есть, общественные учреждения - вообще, без  оси,  без  мембраны.  Они,
надо понимать, - только отражения в нашем пространстве  дел,  происходящих
где-то высоко в мире  Творения.  Там  гудят  большие  вихреобразования  по
кличке "прототипы". Как-то  соприкасаются  друг  с  другом  и  человечьими
мембранами, отчего рождаются вихри-прототипники поменьше  -  кольцевики  и
столбовики.  Маленькие  вихреобразования   крутятся   вокруг   да   около,
опускаются  и  взмывают.  Это,  условно  говоря,  -  проецируя  на   более
примитивные пространства. В том мире нет  передвижений  и  путешествий,  а
есть только отношения друг  к  другу.  Если  отношения  хорошие,  мембрана
слипается с прототипами, с их группами и  группами  групп.  Какая  сторона
соблазняет,  кому  больше  нужно,  пока  неясно.  Считаются  вихри  узлами
мембраны, станут знанием. Спустится знание по оси вниз, да превратится  по
дороге в мысли, слова, да дела - в три  первые  одежки  любого  приличного
гражданина. От этих  трех  одежек  рождаются  всякие  штуки,  от  болванок
стальных до систем сложных вычислительных. И  как  на  небе  их  прототипы
слипаются друг с другом по-разному, так и на земле все штуковины-хреновины
связаны между собой или так, или эдак, или вообще никак. И называется  это
кристаллом состояний.
     В доказательство Дельгадо не козыряет крепкой математикой,  а  трясет
изречениями классиков. Те баяли о древе жизни, и  об  огненном  столпе,  о
соляном столпе тоже, о лингаме Шивы, который несведущие люди принимают  за
половой орган, о Пупе Земли, кощеевом  троне  до  неба,  горящих  облаках,
которые падают на голову, сияющих колесах, которые болтаются в вышине. Все
это для Дельгадо сплошные подтверждения прототипной теории.
     "Даже набравшись такой ахинеи, поди разберись, почему  стены,  шкафы,
холодильники, институты лезут и лезут ко мне, как живые. И обличие  у  них
жуткое, и нрав, и внутренний мир тошнотворный. Им паршиво, спору  нет.  Но
мертвечине переживания не свойственны. Выходит, это не ей паршиво, а  мне.
Ведь я, в натуре, являюсь вещью для  деланья  вещей.  Меня  эксплуатируют,
тянут вниз, делают зернышком в кристалле состояний. Моими соками  питается
мертвечина, на мне живет, тут ей и  стол,  и  дом.  Теперь  почему-то  все
рассекретилось. Те хреновые ощущения, что  накопились  подспудно,  как  бы
отделились от меня. Психоцентр малюет пестрыми красками страшные морды без
паранджи, прямо поверх старых добрых портретов, и устраивает в  мою  честь
бесплатную выставку уродов. Мне это  кажется,  конечно.  Но  раз  кажется,
значит, что-то  не  то,  что-то  пора  сообразить.  Значит,  там  наверху,
рассогласование, не хороводит мембрана с привычными  группами  вихрей,  не
слипается по кайфу, окривела ось. Нет, одному  грязному  ведьмаку  столько
дел не натворить...".
     Бибикнул радиотелефон, Торн выудил из кабины трубку. Вызывал Макаров.
Пропал "ослабленный" Ливнев, который тоже занимался сегодня оздоровлением.
Не вышел на связь, не ответил на вызов, растаял в тумане.  Туман  покрывал
район такой-то. Заводилой в поисках быть Торну, потом подключатся по  мере
пробуждения и остальные.
     Ливнев возник из ничего в  заброшенном  доме  под  лестницей  в  луже
кошачьей мочи. "Спасайте женщин и детей, а я как-нибудь  сам  доплыву",  -
мрачно пошутил он. Ноги с ребрами у него были переломаны, голова ударена.
     - Как ты сюда попал? - стал допытываться Торн.
     - Гулял.
     Пока добирался  Вельских,  Ливнев,  стеная,  поведал  историю  своего
падения. Ведьма, с виду девица, завела, обманула, обкрутила, провела,  как
щенка, испытанного бойца. Он даже принял за лестничную площадку лестничный
пролет. И все понял уже внизу.
     - Девица, значит. Ну, расскажи о ней.
     - Длинная, ох, костлявая, смазливая, свитер до колен.
     - В общем, твой  идеал.  Только  плохо  у  тебя  с  образами,  сейчас
половина  таких,  -  рассудил  Торн  и  стал  посыпать  электростатическим
порошком лестницу. Появившийся  Вельских  не  торопился  утащить  Ливнева,
наблюдал.
     - У тебя что, ступор? Мешаешь ведь, айболит.
     - Движения немного развинченные, ты на игле?
     - На чем быть, сами решим, без сопливых, - буркнул Торн.  -  У  тебя,
добрый человек, сейчас  пациент  ласты  склеит...  Слышишь,  Ливнев,  твоя
песенка спета, так сам Вельских считает.
     Ливнев быстро очнулся, распатронил врача, и тот, наконец, убрался.  А
порошок нарисовал следы. Огромные тапки в одном месте размашисто шли прямо
через погнутые перила. Не иначе,  как  Ливневские.  А  вот  и  аккуратные,
мягкие по нажатию. Маленькие следы просыпались по лестнице вниз, дальше на
улицу.  Здесь  их  уже  съел  едкий  дождик.  Асмоновый  пес  двинул,   не
сворачивая, вверх по улице. Торн дышал ему в затылок, молотя башмаками  по
железу мостовой. Это вам не центр. Все хмуро и слепо. И пусто. Кому  охота
нарваться на чугунков или потрошителей, или даже  муташку.  "С  ним  пошла
гулять собака, но вернулась только кака",  -  гласила  народная  мудрость.
Вдруг выскочила из мрака пара сияющих окон, одно  даже  приоткрыто.  А  за
ними несколько парней, лениво смотрят на экраны и курят,  роняя  пепел  на
пол.
     - Вы чьи, ребятишки? - осведомился Торн.
     - Газеты "Правды", отделы горькой правды и сладкой.  Если  правды  не
хватает, придумываем сами.
     - Очень приятно, а я Дед-Мороз, поделюсь "улыбкою" своей. И еще я ищу
Снегурочку. Она тощенькая дылда, но смазливая, свитер до колена.
     - У тебя красный нос до колена. Однако, горю твоему пособить можно. У
нас не Снегурка, а Снежная королева есть. Любит,  чтоб  восхищались  ей  и
только, не то отморозит кое-чего,  -  отвечал  один  из  парней,  судя  по
обвисшей физиономии, явный болельщик команды "Улыбка".
     Торн стал прытко лезть в окно. Его остановили, но пакетики с  дурящим
снадобьем отняли. Болельщик небрежно пошел из  комнаты  и  вернулся  через
минуту.
     - Не вышло по-твоему, брат. Тряпка лежит, а ее нет.
     - Кого нет? - уточнил Торн.
     - Уборщицы нашей, - парень утомленно зевнул, - ладно, не маячь. -  Он
хотел затворить окно, но Дмитрий Федорович схватил его  правой  квазирукой
за шкирку и выдернул на улицу.
     - Улетел... - озадачились остальные. - Лешка, ты чего, пернатый?
     Торн захлопнул окно, чтоб не мешали.
     - Ушел кто-то недавно или нет? Скажешь  одну-единственную  правду,  и
станет хорошо. Тогда я твой мордоворот забыл.
     - Я не знал, что у тебя  серьезно,  -  овечьим  голосом  оправдывался
парень. - Только не злись.  Хочешь,  сейчас  вполне  кондиционную  курочку
достану. Прямо при тебе. А та - бройлерный цыпленок. - Торн  педагогически
надавил квазипальцем, парень квакнул. -  Минут  десять  назад  улепетнула,
кажется, направо. На ней черный комбинезон, не  свитер.  Насколько  тощая,
без понятия, не щупал. Уж какая там высокая, пигалица ничтожная.
     - Вот теперь гуляй. И не ври тут.
     Приметы совпадали не очень. Но, кажется,  и  они  тоже  ведьмакам  по
плечу. С какой красой захотел Ливнев повидаться, с такой  и  повидался  на
свою голову.
     Неподалеку  строилась  пирамида.  Для  этого  снесли  целый   квартал
рухляди. Индикатор заморгал, и "пес" убежал на территорию  стройки.  Двери
второго яруса  спокойно  болтались  на  своих  петлях.  Торн  поднялся  по
эстакаде и попал в нутро пирамиды. Оно только начало  набиваться  ячейками
квартир, трубами  и  колодцами  световодов.  Зато  во  всей  своей  лепоте
возвышались ажурные башни соленоидов.  По  ним  медленно  тянулись  наверх
строительные  блоки.  Где-то  спрятались  вольные  каменщики,   играли   в
шашки-шахматы. Летучий  пес  покружился  в  центре  пирамиды,  потом  стал
опадать вниз. Значит, какой-то интриган сидит на самом дне здания. До пола
было метров десять с хвостиком. Длина троса вдвое больше. Отматывай его  и
спускайся на здоровье. Торн двинулся в путь.  Пять,  десять  метров,  трос
идет свободно. Но под  ногами  ничего  нет,  кроме  атмосферы.  А  донышко
держится от Торна на ровном расстоянии, те же десять с хвостиком.
     - Торн, тебе плохо? Тебя кто-то спустил  вниз?  Или  ты  записался  в
жучки-паучки? Паутинки-то хватит? - Аня смотрела на него. Но не  снизу,  а
сверху. С выступа, за который он зацепился  тросом.  Наконец,  прояснение.
Эх,  запоздалое.  Это  ведьма!  Она  заварила  кашу,  она   предварительно
обработав  его,  подставила  под  удар  Деревянкина.  Лишь  бы  теперь  не
вспугнуть ее.
     - Я - твой портрет, Анна. Тоже наивный. Вот вы стреляете  из  рогатки
по бронепоезду, но сшибаете только тех,  кто  высовывается,  чтобы  помочь
вам. Когда всех корешей завалите под откос, тогда и паровоз вас отутюжит.
     - Я вижу, губы твои шевелятся, но не понимаю, зачем.
     - Я говорю, пошли проверимся, кое-какие анализы сдадим, пустяки.
     - Надо понимать, поступило гнусное предложение.
     - Плохая мембрана хуже спирохеты, поверь  мне,  -  очень  убедительно
произнес Торн.
     - Но если ровнять ее кузнечным  прессом,  то  неизвестно,  кому  хуже
будет. Знаю я эти ваши слова:  мембрана,  узлы,  каналы,  нормализованные,
патологические. Машинерия какая-то. Торн, ты тоже машина.
     - Ладно, я машина, а ты зверек, как и твои товарищи, -  не  сдержался
Торн.
     - Ладно,  убедил.  Поэтому  мы  с  тобой  расстанемся,  как  любители
ананасов без сожаления расстаются с  хреном.  -  Она  с  легким  бжиканьем
провела лезвием по тросу. Вот это оборот. И его  заманила,  обкрутила,  не
научился он на чужих ошибках. Включить автокарабин, долго поднимать будет;
на  руках  подтягиваться,  столько  же  времени.  Торн  поменял  обойму  в
плевалке. Зарядом "храподела" можно и промазать из-за нервических  причин,
а вот "душилкой" нельзя. Пальни  в  ту  сторону,  и  разорвавшаяся  ампула
образует  устойчивое  облачко  газа.  Блокада  центра  дыхания,   выбежать
практически невозможно, в графе "причина смерти" гражданские медики честно
пишут "инсульт".
     - Слушай, у тебя в  роду  были  лесорезы  или  хлеборубы?  -  пытался
отвлечь ее Торн.
     - Бабушка пилила дедушку, - Аня не отвлекалась от резания троса.
     - Я ведь вмажу, если не понимаешь намеков.
     - Слабый неубедительный писк.
     Она его даже подначивала. А Торн не мог нажать на  спусковой  крючок.
Просто представил огуречного вида кожицу, запекшуюся струйку на краю  рта,
выпученный  от  последнего  удивления  глаз.  Торн  хотел  настроиться  на
отвращение, но понял, что не успеет. Он дрыгнул ногами и, потеряв ботинок,
перебросил себя  на  ползущий  блок.  Пиявка-Торн,  впившись  как  следует
вакуумными присосками, расслабился и обнаглел. Аня перерезала трос,  а  он
подъезжал к ней, еще подмигивал и корчил рожи. А  на  нее  вроде  столбняк
напал. Лицо белое, значительное, как у зловредной богини.  Он  помахал  ей
рукой и понял, что больше уже не придется, хвостиком вильнула его  победа.
Ушлая ведьма вздрючила кольцевики, тут кристалл  состояний  и  повернулся,
как избушка на курьих ножках, да заиграл другой гранью - ей на радость,  а
Торну, естественно,  на  горе.  Где-то  в  управляющей  системе  появилась
законная,  но  совершенно  неуместная  команда  аварийного  сброса.  Блок,
набирая скорость, заторопился вниз, так, чтобы в итоге сделать из  Дмитрия
Федоровича блин с красивым надгробием.
     Торн скручивается, как полоса ткани в  рулон.  Пока  он  это  делает,
вертится и пирамида вокруг него. Потом оказывается, что  он  уже  не  прет
прямо в землю,  его  путь  завинчивается  спиралью,  как  на  американских
горках. И  сам  блок  похож  на  симпатичную  лакированную  тележку.  Торн
несется, сжавшись,  в  тележке  по  американской  горке,  а  сзади  кто-то
вцепился в него и визжит. Вниз, где желудок прыгает, как  заяц,  и  вверх,
где, кажется, пустота вырывает его из сидения. Страшно бьются  колеса,  но
не очень. Колея держит.
     Торн почувствовал спиной твердь,  а  глазом  небо.  Блок  остановился
метрах в пяти выше дна и сбросил наездника. "Как колибри не полетел, но  и
не убился. Видимо, всю группу кольцевиков под контроль взять  не  удалось,
не причесал их, как следует. Вот и не докрутил кристалл этот дрянной, чтоб
судьба улыбнулась". Торн все-таки обрадовался и вспомнил - пора вздохнуть.
И тут же пожалел, что дошел до такой жизни. Даже жалобно  кряхтеть  нельзя
было. Будто  бы  пика  продырявила  его  легкие.  Торн  надувался  темными
облаками венозной крови, а протолкнуть воздух не мог. Когда уже  решил  не
пытаться и затухнуть, ветерок прошел по телу, проник в грудь и  в  голову.
Боль отползла и смотрела выжидательно из-за угла. Аня держала его за руку.
Оклемался вроде, пофартило.
     - Можешь включать улыбку, - разрешила она. - Сам  сломал  блокировку,
заиграл узлами, чтобы спасти от карачуна. Шаг первый ты сделал,  а  теперь
беги, беги к нам, пока пускаем. Мы ведь ценим твое  воображение,  или  как
там - высоту психоцентра. Учти.
     - Бабочка не станет коллекционером бабочек. Вы проткнули меня иглой и
сказали, что теперь я ваш. А я хочу быть не ваш, а свой.
     - Сказки старого чайника. Мы только тюкнули по скорлупе, в которой ты
маялся, а дальше ты сам выбрался, исполать. Ты теперь  прорастаешь  сквозь
мусор, Торн.
     - Эй, вы, селекционеры человеческих чувств,  иглоукалыватели  душ.  Я
хочу не прорастать, как мусоревич, хочу плевать на этот  хлам  с  высокого
потолка.
     Тут Торн почувствовал какой-то подозрительный запах,  наплывающий  на
него. Новые, еще неведомые формы  ведьмовства?  Нет,  все  проще.  Вольный
каменщик, не только еще раз дохнул  на  него  смесью  перегара,  курева  и
селедки, но и укрепил выдох набором сваезабойных выражений.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.045 сек.