Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Георгий Вирен - Путь единорога

Скачать Георгий Вирен - Путь единорога

     Костя укоризненно взглянул на него, и старик смутился.
     - Продолжайте, продолжайте, Константин Андреевич.
     - Дальше подключился я,  -  сказал  Семен.  -  Связался  со  знакомой
портнихи,  назвался  представителем  Академии  наук,  объяснил,   что   мы
обеспокоены слухами об опасных для людей психологических  опытах  и  хотим
точно выяснить, откуда эти разговоры идут. Женщина оказалась очень нервной
- она кассир в Смоленском гастрономе, - перепугалась  до  смерти  и  стала
отнекиваться. Пришлось долго объяснять ей, что у нас нет ни намерений,  ни
полномочий кого-либо преследовать за клевету, и Академия хочет узнать лишь
одно:  есть  ли  реальная  почва  у  слухов?  Наконец,   бедная   кассирша
призналась, что у нее действительно есть дочка, но она жива-здорова, а вот
с дочкиной подружкой что-то такое приключилось. Две недели я  эту  дочурку
пытался поймать: дома она не ночует, где болтается - даже мать не в курсе.
Наконец застал ее Лома. Здоровущая, розовощекая кобылка лет двадцати  пяти
- нигде не работает, не учится. Расспросов моих испугалась, но я нажал,  и
она созналась, что есть у нее со школьных времен  подружка  -  по  фамилии
Кудрина, - которая год назад попала в психушку,  а  до  этого  путалась  с
каким-то не то ученым, не то конструктором, хотевшим изобрести машину  для
предсказания будущего, автоматическую гадалку.  Кобылка  призналась,  что,
хотя и рассказала все эти страсти матери, сама им не очень-то верит.  Она,
то есть кобылка, думает, что Кудрина просто нарвалась на  мужика,  который
ей мозги запудрил, а потом бросил, вот она, то есть Кудрина, и тронулась -
она вообще всегда была слегка шизо...
     - Шизофреничка? - переспросил академик.
     - Нет скорее всего. В молодежной терминологии "шизо" - значит немного
со странностями. Кобылка сказала, что Кудрина  всегда  с  ума  сходила  по
всяким тайнам, загадкам и еще поэзию любила...  Дальше  -  я  добрался  до
матери Кудриной, представился  инспектором  Академии  наук.  Выяснил,  что
девица действительно в больнице, но мать довольно резко сказала, что дочка
просто перезанималась, готовясь к экзаменам  в  институт,  и  настоятельно
просила не беспокоить  девочку.  Я  узнал:  она  лежит  в  психиатрической
больнице номер четыре на Потешной улице. К ней меня не пустили...
     - Тем временем, - вступил Сорокин, - я нашел Панкрата  Ивановича.  Он
долго увиливал от ответа  и  только  через  месяц  сказал,  что  слышал  о
Зеркальщике на книжной толкучке от неизвестного  человека,  который  искал
сборник Ходасевича  "Путем  зерна"  1920  года  издания.  Вместе  с  дедом
Панкратом мы трижды были на  толкучке,  но  того  человека  не  встретили.
Думаю, поиски бесполезны, потому что тот человек, судя по всему, попал  на
толкучку случайно и, может, там еще год не появится. Финита.
     - Знаете, друзья, вот теперь, когда вы все рассказали, - бодро сказал
академик понурым сотрудникам, - я уверен, что дела наши отнюдь  не  плохи.
Есть эта  Кудрина,  надо  на  нее  выйти,  вполне  официально,  я  позвоню
главврачу, а вы ступайте завтра к  лечащему  и  добейтесь  свидания.  Путь
прямой и ясный...
     Академик нажал на кнопку селекторной связи, вызывая секретаршу.
     - Ирочка,  найдите-ка  мне  телефон  психиатрической  больницы  номер
четыре на Потешной улице... а  лучше  сами  позвоните  и  узнайте  телефон
главврача и его имя-отчество... Бороться и искать, найти и  не  сдаваться,
не так ли, друзья мои?
     Академик подмигнул коллегам. Они оба сидели  с  бычьими  лицами  и  в
ответ шефу синхронно вздохнули.
     - Костя, по итогам этой операции, - мрачно сказал Семен, - мы с тобой
должны получить звания майоров физико-математических наук и именные ЭВМ  с
портретом Штирлица.
 
 
     "Господи, неужели теперь всегда так будет?" - вдруг  подумал  Матвей,
проводив Рената. Он пытался забыть эту песенку про понедельник, а она  все
лезла, лезла. И с щемящим страхом Матвей подумал, что никуда ему не деться
от памяти, и не поможет снежное затворничество,  ничто  не  поможет,  если
только не обратиться в беспамятного манкурта, но ведь  убивать  прошлое  -
еще хуже, чем предсказывать будущее. Он сидел за  столом,  с  которого  не
убрал остатки завтрака, смотрел в окно на белый сад и  старался  думать  о
том, что дров надо наколоть, что пора веранду на зиму забивать,  что  надо
Карата выпустить погулять, и в то же время боролся с желанием  обернуться,
посмотреть на стоявший за спиной диван, потому что не мог вспомнить, какой
на нем узор - цветочки или листочки? И обернулся наконец, и  уже  не  смог
гнать песенку про понедельник, а вместе с  ней  -  Милу,  и  вдруг  встал,
бросился к дивану, упал лицом в его блеклые листочки, и  оказался  там,  в
прошлом времени, где Мила, распустив по плечам легкие,  невесомо  вьющиеся
волосы, поджав под себя ноги, сидела на этом диване,  перебирала  истертые
струны,  пела  тонко  и  чисто:  "Понедельник,  понедельник,   понедельник
дорогой, ты пошли мне, понедельник, непогоду и покой..."
     - ...Матвей, ты любишь дождь?
     - Нет.
     - Почему?
     - Потому что нелетная погода.
     - Ну это раньше, а теперь?
     - И теперь не люблю.
     - Почему?
     - Потому что нелетная погода.
     - А я люблю. Особенно мелкий, негромкий,  осенний.  Он  так  тихонько
шуршит, как будто кто-то идет не спеша. Говорят:  идет  дождь.  Он  правда
идет. Я его представляю человеком, который идет ко  мне  в  гости.  Иногда
бежит кто-то большой, шумный, этакий сердитый  великан.  А  тихий  осенний
дождик - он старенький и добрый, он сказки рассказывает,  он  всех  любит,
всех успокаивает. Он мой друг. А вот ливень я не  люблю  -  он  кричит  на
одной ноте и похож на электричку над ухом.
     - Фантазерка ты, - Матвей обнял ее и ткнулся лицом в плечо.
     - Это не фантазии, Матвей, это все правда, - серьезно сказала Мила. -
Это все есть. Если мы чего-то не видим, то не значит,  что  этого  нет.  Я
когда была  маленькой,  думала,  что  Деда  Мороза  со  Снегурочкой  можно
увидеть, и много раз в новогоднюю  ночь  старалась  не  заснуть.  Потом  я
недолго была дурочкой и думала, что сказки - это неправда. А  когда  стала
взрослой, то поняла, что все, о чем мы думаем, все сказки,  все  фантазии,
как вы их зовете, - все это правда. Это есть, это с нами, это  в  нас.  Ты
понял?
     - А наш дядя Коля Паничкин, пьяница поселковый,  поет:  "Мы  рождены,
чтоб сказку сделать пылью!"
     - Я не знаю, зачем твой дядя Коля рожден, но только им это никогда не
удастся... Слышишь, Матвей, слышишь? - Она вдруг привстала.  -  Слышишь  -
дождь уходит!
     -  У  меня  слух  никудышный,  самолетами  порченый,  -  вздохнул  он
виновато.
     - Да? - Мила с жалостью поглядела на него, а потом  тонким  пальчиком
провела по его щекам, по бороде. - А я все равно тебя люблю.
     ...Господи! Каким давним, каким неправдоподобным казалось  то  время,
когда Матвею говорили: "Люблю!" Новехонькие  формы,  острые  складочки  на
брюках, фуражечки с форсом набок - курсантское времечко!  Танцы,  гулянья,
ночные провожания, Кати, Светы,  Вали  в  тугих  кримпленовых  платьях,  и
музыка, томительная, медленная  музыка,  и  руки  на  их  упругих  талиях,
спинах, открытые губы и наивные: "Люблю"... И скоро, очень скоро -  совсем
другая музыка, и одна из них - то ли Катя,  то  ли  Света  -  у  закрытого
гроба, в двадцать лет вдова с годовалым пацаном. "Никогда! Никогда! -  зло
и упрямо повторял про себя Матвей, стоя в почетном карауле у гроба первого
офицера из их выпуска. - Смотри! - заставлял он себя не отводить  глаз  от
женщины. - Смотри и  помни!  На  всю  жизнь,  сколько  ее  тебе  осталось,
запомни. И не смей плодить сирот и вдов".  Над  скорбящим  поселком  рвали
сверхзвуковой барьер самолеты,  как  будто  салютовали  летчики  погибшему
однополчанину,  а  Матвей  твердил:  "Вот  твоя  судьба  -  эти   ревущие,
прекрасные машины и эта музыка в конце. И не  смей  никого  припутывать  к
своей жизни!"
     Он  сдержал  свое  слово,  остался  одиноким.  Иногда  искал   легких
отношений с легкими  женщинами,  а  если  вдруг  понимал,  что  с  тайной,
невольной надеждой начинает прилепляться к подруге,  та  рвал  -  резко  и
грубо, не боясь причинить боль, зная, что эта боль - лишь тень  настоящей,
той, вдовьей.
     Он сам определил себе срок - тридцать три  года.  Порой  подсмеивался
над своей рисовкой - тоже Христос нашелся - а все-таки верил в этот  срок,
рассчитывал под него жизнь. И спешил. Еще не бывал  в  Армении?  Едем!  На
Байкале? Слетаем хоть на два дня! Не читал Достоевского? Фолкнера? Бунина?
Надо успеть! И жизнь не скупилась. Раз - и нежданно-негаданно кинула его в
Африку, на берег  Средиземного  моря:  год  работал  там,  обучал  хватких
алжирцев водить самолеты. А на обратном пути - езде подарок! - на два  дня
попал в Париж. И, нагулявшись по Монмартру, по набережным Сены,  увидев  с
Эйфелевой башни  дымчатый  утренний  город,  уверился:  так  дарят  только
напоследок. В двадцать восемь лет составил список дел на  пятилетие  -  44
пункта. И за день до тридцать третьего дня рождения выполнил последний  из
них: обновил памятник родителям и поставил новую ограду на  могиле  -  "на
нашей могиле", как говорил он привычно.  А  после...  Не  то  чтобы  искал
смерти,  но  будто  дразнил  ее,  подманивал,  брался  за  самые   опасные
испытания. И благодарил судьбу за то, что она оттягивает последний удар.
     В смерти своей одного принять не  мог  -  разрывающих  тело,  мутящих
разум болей. А душа отлетала спокойно, с облегчением и ясностью, ни о  чем
не жалея. Но воскресал Матвей с недоумением и  обидой,  потому  что  снова
мучился от рвущих болей. И снова  умирал,  уносился  по  длинному  тоннелю
свернувшегося пространства, свободный от мук тела, радостный и  легкий.  И
снова воскресал - уже с раздражением, с отвращением, и хотел  скорее  уйти
окончательно,  и   просил   врачей,   стараясь   говорить   сдержанно,   с
достоинством, по-мужски: "Оставьте, меня, ребята, дайте помереть".  А  они
матерились: "Ты у нас будешь жить, мы на тебя месячный запас крови извели,
а ты, тудыть твою растудыть, кобенишься!"
     И когда он на новеньком, непритершемся,  скрипучем  протезе  навсегда
уходил по песчаной дорожке, по березовой аллее из госпиталя, ничего, кроме
недоумения и растерянности, не было в его душе. Как же так?! Ведь  если  б
знать, как дело повернется, то жизнь  по-другому  бы  отстроил.  И  сейчас
бежали бы навстречу по песочку  несбывшиеся  Ванечка  и  Танечка  и  давно
потерянная то ли Катя, то ли Света, то ли Валя... И был бы дом. И  было  б
настоящее будущее, а не это пустое время, зияющее перед ним... Как  же  мы
все неправильно живем! Какие же мы слепые котята! Колька Пастухов давно  в
могиле, молодая его вдова из городка сбежала, и Колькин сын теперь  другую
фамилию носит и другого отцом зовет. А я вот - жив, да никому не  нужен...
Как же можно жить, не зная будущего?! Не зная, к чему  готовить  себя?  Не
видя ничего за пределом сегодняшнего дня, часа?!
     И как же мне быть теперь, когда я понял нелепость слепой этой жизни?
     - ...Мила, - протяжно позвал он, и  в  пустом  доме  голос  прозвучал
одиноко, глухо. И сразу заскулил Карат.  Матвей  тяжело  встал  с  дивана,
вышел в сени - Карат бросился к нему, стал тереться о ноги,  будто  почуял
тоску хозяина, захотел утешить его.
     - Ничего, пес, ничего, это пройдет, - сказал Матвей, глядя  в  темные
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1096 сек.