Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Георгий Вирен - Путь единорога

Скачать Георгий Вирен - Путь единорога

 
     - Вот видите,  -  сердитый  молодой  заведующий  отделением,  весь  в
бороде,  потряс  перед  гостями  историю  болезни,  -  фактически  иду  на
должностное преступление. Я бы вам и слова не сказал, потому что  о  наших
пациентах мы  даже  родственникам  имеем  право  не  все  сообщать,  а  уж
посторонним - вообще ни-ни. Вам  просто  повезло,  я  Николаю  Николаевичу
отказать не могу. Он учитель моего отца...
     - Так вы что же, - обрадовался Семен, - профессора Николаева сын?
     - Знаете его?
     - Как же нам  Вениамина  Захаровича  не  знать!  -  почти  возмутился
Константин. - Обижаете, Андрей Вениаминович! В прошлом году он меня к себе
в Новосибирск пригласил лекции читать, целый месяц каждый день виделись...
     - Так вы даже коллеги? А зачем вам эта несчастная девица? Как  она-то
связана с теоретической физикой?
     - Понимаете, Андрей Вениаминович, -  замялся  Семен,  она,  возможно,
связана с  людьми,  исследования  которых...  любительские,  так  сказать,
исследования,  соприкасаются  с  темой,  которой  сейчас   занят   Николай
Николаевич...
     Врач с подозрением посмотрел на бубличное лицо Семена.
     - Ну ладно, - и раскрыл историю болезни, стал  листать.  -  В  общем,
ничего хорошего... Суицидальный синдром... Впрочем, вам наши термины ни  к
чему, буду проще... Двадцать пять лет ей. Закончила  музыкальное  училище,
работала преподавателем музыки в детском саду... ушла оттуда...  нигде  не
работала... Лечащий врач говорил мне, что подозревает... ну, очевидно, она
пела в церкви: иногда начинает петь что-то религиозное, вроде псалмов,  но
бессвязно. А нам попала в октябре прошлого года. До этого - за три дня две
попытки самоубийства. Причина неизвестна. Первый раз наглоталась не  знаем
чего  -  каких-то  таблеток,  но  ее  просто  вывернуло...  Это  ее   мать
рассказала, вдвоем с матерью они живут... Два дня лежала пластом, а потом,
значит, вскрыла себе  вены.  Повезло:  мать  со  службы  вернулась  раньше
обычного. Вызвала "скорую", всю в кровище ее  в  Склифосовского  привезли.
Спасли. Оттуда -  прямо  к  нам.  Там  один  раз  пыталась  повеситься  на
простынях. У нас тоже была попытка... В первые месяцы бывали  истерические
приступы, сейчас - потише. В контакт  не  вступает  ни  с  кем,  почти  не
говорит.  Вообще  речь  нарушена,  бессвязна.  Чрезвычайно  неряшлива,  не
умывается, не причесывается... Вообще же физически она совершенно здорова.
И чувствуется, что была красива. Если вы хотите с  ней  поговорить,  то  с
полной ответственностью предупреждаю: ничего не выйдет. Во всяком  случае,
пока.
     - А как долго продлится это "пока"? - осторожно спросил Константин.
     - Не могу привыкнуть, - вдруг с натянутой улыбкой сказал врач. -  Уже
пятнадцать лет в психопатологии, а не могу. Наверное, никогда не  смогу...
Вот когда мне такой вопрос задают, чувствую, как у меня сердце  смещается.
Просто физически чувствую, как оно -  раз  и  набок...  Такой  вот  эффект
странный... Ну, вы не родственники, вам скажу  просто:  это  самое  "пока"
может вовсе не кончиться. Никогда. Через год-два сдадим мы девицу в другое
учреждение, и там она будет... до могилы. Но, впрочем, это не единственный
вариант. Организм очень крепкий, молодой, и все еще может нормализоваться.
Но необязательно. Вы ведь, как ученые, понимаете, что на самом деле мы  ни
черта еще не знаем ни о человеке, ни о природе... Что вы, физики, что  мы,
врачи, только диссертации защищаем да щеки надуваем, а по правде-то...
     Заведующий отделением  не  договорил,  захлопнул  историю  болезни  и
безнадежно махнул рукой.
 
 
     ...В босоножках  с  перепонками,  похожих  на  детские  сандалики,  в
сереньком платьице, скромном, никаком, в платочке, по-сиротски повязанном,
она возникла из тумана и спросила совсем негромко, а Матвей ясно  услышал,
хотя и был далеко от калитки. Услышал, будто над ухом сказали:
     - У вас комната на лето не сдается?
     Ходить с этим вопросом начали  с  января,  и  Матвей  всегда  отвечал
"нет". Но комната была, и тетя  Груня  берегла  ее  для  неведомой  Матвею
усть-лабинской племянницы, которая  когда-то  давно  приезжала  гостить  и
теперь тоже ожидалась. Не первое лето ожидалась, да все никак не  ехала  и
на тети Грунины приглашения не отзывалась. Комната пустовала, а в сентябре
тетя Груня понятливо вздыхала:  "Конечно,  у  них  там,  в  Усть-Лабинске,
благодать, лето до октября, чего ей тут делать..."
     Матвей неизвестно отчего вдруг решил распорядиться не своим жильем  и
даже не подумал, как объясниться с хозяйкой.
     - Смотрите, - открыл он дверь в узкую комнату.
     Девушка поглядела на обтерханный древний  столик,  на  стул  ему  под
пару, на матрац с ножками, на картину "Витязь на  распутье"  и  подошла  к
окну. Заглянула, привстав на цыпочки, - что там, под  ним.  Там  был  сад,
начинавшийся сразу от дома - яблоньки, кустики вразброс...
     - Сколько вы берете?
     - За все лето - триста, - ответил  Матвей  наобум  и,  войдя  в  роль
хозяина, спросил: - Вы одна или с детьми?
     - Одна...
     - А вот здесь - готовить, - показал он на кухоньку.
     Девушка взглянула небрежно.
     - Я в конце мая приеду. То есть на той неделе. И все время, наверное,
буду жить. Вас тут много людей?
     - Я да старуха.
     - Это вы жену так зовете? - насмешливо посмотрела она на Матвея.
     - Нет, хозяйку, - почему-то смутился он.  -  Она  настоящая  старуха,
семьдесят пять лет...
     - А-а, - протянула девушка и опять заглянула в окно. - А цветы у  вас
есть?
     - Растут какие-то...
     Матвей не помнил точно, есть ли цветы на участке.
     - Вы - жилец? Снимаете?
     - Да.
     - На лето? Или весь год?
     - Весь год. Я живу тут.
     - Значит, договорились.
     И когда она исчезла - не ушла, а  именно  исчезла,  -  Матвей  протер
глаза, как будто со сна, и вдруг быстро похромал к  калитке,  выглянул  на
улицу... А девушки там не было. Туман был, туман майского утра - легкий  и
нежный. И  тогда  ему  показалось,  что  девушка  соткалась  из  тумана  и
растворилась в нем, и  было  в  ее  явлении  нечто  загадочное,  нечто  не
принадлежащее твердому миру вещей и  простых  событий,  нечто  родственное
наваждению, мороку, и то была не шутка,  не  обман  чувств  и  напряженных
нервов: Матвей вдруг понял, что с самого начала подспудно  смутило  его  -
Карат, голосистый, заливистый Карат почему-то смолчал на этот раз и теперь
лежал у крыльца, тихо урчал и косил испуганным темным глазом.
     Опираясь на клюку, вернулась из магазина хозяйка.
     - Тетя Груня, а я комнату сдал, - склонил он повинную голову.
     Старуха постояла молча, обдумывая.
     - Кому сдал-то? - спросила наконец.
     - Какой-то девушке. Она одна. На все лето.
     Подобие улыбки скользнуло по морщинистому старухиному лицу.
     - Ну и ладно сделал, - махнула она рукой и пошла в дом. Уже с крыльца
спросила:
     - За сколько сдал-то?
     - За триста...
     - Ирод бессовестный, - беззлобно сказала тетя Груня. - Ты  б  еще  за
триста рублев Каратову вон будку сдал. Оглоед.
 
 
     ...А тогда, после песочной дорожки, после березовой аллеи жить  стало
невозможно. То есть жить даже очень можно - с военной-то пенсией здоровому
бездельнику (ну и что, что на протезе? Не в  инвалидной  ведь  коляске!  А
боли... Стерпеться нельзя, что ли?).  У,  еще  как  можно  жить-то,  и  не
доживать, а именно жить ("Ста лет тебе не обещаю, - сказал лечащий врач на
прощанье, - но до  восьмидесяти  можешь  дотянуть.  Если  не  сопьешься"),
наконец, жить, не считая сроков! Но не мог.
     Плотно закрыл окна в комнате и на кухне. Двери из кухни в прихожую  и
из прихожей в комнату  открыл  настежь.  Пустил  газ  на  полную  из  трех
конфорок и лег на диван в белой рубашке и в тренировочных  брюках.  Думал,
что заснет себе тихонечко - и привет. Но сна ни в  одном  глазу  не  было.
Лежал, вытянув руки по швам, и пытался вспомнить детство, но  вспоминались
только мать и отец - рядком, как на свадебном фото, а вот этого вспоминать
не хотелось. Он красиво придумал, что перед  смертью  вся  жизнь  пробежит
перед мысленным взором, замедляя бег на счастливых  мгновениях,  показывая
их вновь и вновь, как показывают рапидным повтором голы на экране,  но  ни
хрена почему-то не бежало. И будто в насмешку вылезли толстые голые  ляжки
безымянной от времени девицы и  его,  Матвеево,  давнишнее  глупое,  почти
мальчишеское удивление: "Вот это да! А под юбкой  и  незаметно  было,  что
такие толстые!" Завоняло  газом.  С  раздражением  встал,  достал  бутылку
водки, зубами сорвал пробку, налил сразу стакан и вылил сразу. И кинулся к
окну, чуть не вышибив раму, распахнул  его  -  глотнул  прохладный  чистый
воздух летней ночи. Стоял, вбирая его. Выталкивал газ из легких. В  тишине
ловил ничтожные звонки, расшифровывал их  (машина...  ветер  в  листьях...
шаги прохожего... черт его знает что... скрип рамы...). Дрожал  то  ли  от
холода, то  ли  от  предчувствия.  И  внезапно,  разбив  тишину,  раздался
привычный взрыв - невидимый, однополчанин прорвался  за  звуковой  барьер,
ушел в иное измерение и подмигивал оттуда, недоступный судьбе.
     Наутро помер майор Басманов, а  выживший  Матвей  отправился  в  свое
другое измерение. Уходил он  медленно,  по  пути  меняясь,  день  за  днем
обрастая новыми подробностями: появились борода и тяжелая суковатая  палка
по руке, неспешным,  тяжелым  стал  шаг,  слова  порастерялись,  набралось
молчания... А потом этот дом в поселочке возник, и бабка Груня, и Карат, и
зимний тулуп, и ватник на осень и весну, и хватка колоть дрова, и с печкой
управляться, и многое другое, что могло показаться  сутью,  но  было  лишь
предисловием к сути.
     А суть нарастала медленно. Матвей сопротивлялся:  она  представлялась
ему темной пульсирующей массой, набухающей, вяло клокочущей,  страшной  до
озноба, до мурашек, колюче бегущих по коже от затылка к пяткам, а потом  -
по рукам, по кистям,  да  самых  пальцев,  и  пальцы  дрожали.  Просыпался
посреди ночи, выходил курить на крыльцо, вполголоса говорил  звездам:  "Не
дай мне Бог сойти с ума...", и звезды  согласно  мигали:  "Не  дай..."  Он
отталкивал нарастающую суть, пугался ее, называл безумием и содрогался  от
прежде неизвестного ему страха. И  неравная  эта  борьба  тянулась  долго,
выкручивала  нервы,   высасывала   душу,   пока   однажды,   обессиленный,
измотанный, дрожащий, не вышел он на обычное свое крыльцо... То все как-то
ночью выходил, а тут - под утро проснулся.
     И увидел рассвет.
     Просто рассвет. Июньский. Обычный - розовеющий с востока.
     Завороженный, не мог  оторвать  взгляд.  Не  шелохнувшись,  стоял  до
чистого утреннего неба.
     И тогда отчетливо понял, что это - чудо. А значит, глупо не верить  в
чудеса.
     Вот и прорвался он за барьер  -  без  взрыва,  в  тишине.  За  барьер
трезвого смысла, одномерности и расчета.
     Лишь потом, много спустя, он все это вспомнил,  обдумал,  исчислил  и
назвал именами, а тогда словно стронулось что-то в мире,  переменилось,  и
только одно откровенно и ясно предстало перед ним: он обречен на  войну  с
этой слепой жизнью, не знающей своего будущего. Он победит  тьму,  развеет
ее, и каким бы диким, нелепым ни казалось со стороны  это  противоборство,
он вступит в него. Ради этого были летные годы,  ради  этого  -  самообман
сроков, ради этого - мучительное воскрешение. Все не случайно: он  избран,
отмечен, предназначен.
     Исчезла темная, клокочущая масса, исчез  страх,  внезапно  обнажилась
суть, и была она прекрасна.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1544 сек.