Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Георгий Вирен - Путь единорога

Скачать Георгий Вирен - Путь единорога

     - Костя, мы что-то не то делаем, - ожесточенно  сказал  Семен,  когда
сели в машину. - Мы делаем что-то не то, - повторил он размеренно и зло. -
Не тебе объяснять, как я уважаю Деда. Он  для  меня  и  мать,  и  отец,  и
Альберт Эйнштейн. Но я не могу из-за любви к нему обслуживать  его  блажь,
не могу! - сорвался он на крик.
     - Успокойся ты, остынь, - ответил Костя.
     - В свои семьдесят семь он может позволить себе каприз, а я?!  Работа
стоит, лаборатория срывает план, сотрудники скоро забунтуют, а я устраиваю
дела каких-то автомобильных летчиков с их  дурацким  "Шаттлом"!  Из  плана
полетела моя монография, на конференцию в Лондон я не поехал, а ведь  меня
Говард приглашал, сам Бенджамен Говард! А я сейчас вместе с  тобой  должен
искать какое-то Успенье Богородицы! Что мы  там  найдем?!  Ну  богомольная
старуха,  ну  инвалид  юродивый,  дальше  что?!  Ну  секта,   какие-нибудь
трясуны-баптисты...
     - Баптисты - не секта и не трясуны, - возразил Костя.
     - Я ничегошеньки в этом не понимаю! Я синагогу от мечети не отличу, я
физик - и не самый плохой! - а не поп и не сыщик! Я понимаю, Костя, я  все
понимаю, я знаю, что без Деда я бы и сейчас преподавал "Физику"  Перышкина
в шестом классе Омской школы, но ведь... Ведь это что  выходит  -  я  тебя
породил, я тебя и убью?!
     - Семен, - сказал Костя напряженно, -  тебе  не  кажется,  что  мы  в
тупике?
     - Да! Именно в тупике! С самого начала всей этой странной затеи!
     - Я не о том, - нервно перебил Костя. - Не кажется ли тебе,  что  все
мы, ученые, в тупике? Ведь всем давно ясно, что  мы  раздробили  науку  на
тысячи осколков, направлений, узеньких штреков, каждый долбит свой  лаз  и
не видит общей цели. Движение для нас -  все,  а  зачем,  куда?  Считается
неприличным, наивным  задавать  этот  вопрос.  А  Дед  -  гений.  Он  ищет
принципиально новые пути, парадоксальные, невероятные. Поверх барьеров. Их
нельзя выдумать за столом, их надо отыскать в жизни, понимаешь?  Позавчера
был у него на даче. Он выписал себе штук сто книг по  философии,  истории,
этнографии Индии  и  Китая,  обложился  ими  с  трех  сторон,  сидит  -  и
конспектирует,  как  первокурсник.  Ищет.  Уверен,   что   все   возможные
глобальные открытия предугаданы много веков назад. Думаешь, почему он  так
вцепился в Зеркальщика? Потому что - "свет мой, зеркальце,  скажи  да  всю
правду доложи...". Откуда это взялось? Вся история цивилизации переполнена
предсказателями будущего - пророками, прорицателями, оракулами, пифиями. И
ведь угадывали, черти,  не  раз  угадывали!  А  Дед  сидит,  чешет  лысину
линейкой, приговаривает. "Нет дыма без  огня!  Бороться  и  искать...",  и
пишет, как всегда, двумя карандашами: синим -  конспект,  красным  -  свои
соображения. Анна Егоровна мне жаловалась на кухне;  по  двенадцать  часов
сидит, как молоденький, она его гулять силой вытаскивает...  Семен,  скажи
честно: неужели ты допускаешь, что Дед свихнулся?
     Семен убито вздохнул.
     - Нет, конечно...
     - Бот так-то. Ладно, едем в Романово, -  Костя  включил  мотор.  -  А
Бенджамен Говард тебя подождет. И Нобелевская - тоже...
 
 
     ...Сначала Матвей относился к нему с иронией, потом  с  симпатией,  а
потом стал считать как бы другом. Отрезав себя от старых друзей и  связей,
он хотел одиночества, но выходило так, что совсем без людей нельзя.  После
смерти тети Груни и ухода Милы Матвей остался с  Каратом,  и  доходило  до
того, что тянуло повыть с ним на пару. Тогда он шел к Ренату, отрывал  его
от работы, и тот - близоруко и покорно  -  соглашался  идти  обедать,  или
дрова колоть, или в лес.
     А впервые Ренат сам пришел к  Матвею  с  наивно-наглой  просьбой:  не
может ли он дровами помочь, а то холодно. Матвей  подивился  на  здорового
мужика, который не удосужился  дровами  запастись,  а  теперь  клянчит  на
дармовщинку. Но что-то удержало его от резкого отказа:  наверное,  нелепый
вид Рената - ватник, золотые очки и лаковые мокасины,  заляпанные  глиной.
Когда с вязанкой дров пришли на Ренатову дачу, Матвей  огляделся  и  разом
все понял про жизнь хозяина: веранда с безногим столом и битыми  стеклами,
пустая комната, заваленная пыльными газетами и журналами, еще  одна  такая
же  -  поменьше  и  погрязней,  с  продавленным  диваном,  тощий   кот   с
фосфорическими голодными глазами, в  закутке-кухне  -  газовая  плита,  во
много слоев заляпанная подгоревшим варевом,  и  наконец  -  большая  жилая
комната с облупившейся печкой и  сотнями  книг  на  полках  и  в  стопках,
рабочим столом  с  аккуратно  разложенными  листами  бумаги,  карандашами,
ручками и элегантной, сверкающей хромом пишущей машинкой.
     - Такой дом протопить тебе, знаешь, сколько дров  надо?  -  грубовато
сказал Матвей.
     - Я как-то... привык... к холоду. Работается  лучше...  и  вообще,  -
извинился Ренат.
     - Ты что, писатель?
     - Не-ет, - засмеялся он, - я литературовед.
     Матвей не мог серьезно относиться к такой работе, она казалась ему не
мужским делом,  а  баловством  дамским.  Раньше,  в  летные  голы,  он  бы
посмеялся в открытую. Тогда он вовсе не считал  нужным  присматриваться  к
людям, делил их на мужчин и всех остальных:  женщин,  детей,  стариков.  У
"остальных" были точно определенные функции: у одних - спать с  мужчинами,
рожать детей и вести хозяйство, у других - расти и учиться,  у  третьих  -
доживать и помогать молодым. А мужчины, в свою очередь, делились на "шляп"
и мужиков, то есть на тех, кто тусуется помаленьку  при  жизни,  ловчит  и
бездельничает, и тех, кто эту самую жизнь на себе тянет. Картина была  без
полутонов, четкой. И особенно четкой от того, что, как в рамку, помещалась
в решенные Матвеем сроки. Но рамка рассыпалась, и он стал приглядываться к
людям: ведь оказалось, что среди них еще долго, наверное, жить,  и  стоит,
пожалуй, разобраться получше. По прежней  мерке  Ренат  был  стопроцентной
"шляпой" и даже не  просто  "шляпой",  а  "шляпой  с  перышком",  то  есть
находился на последней ступени мужского падения, донельзя приблизившись  к
бабам. Теперь же Матвей не спешил с оценкой.  И  мало-помалу,  отвечая  на
вопросы, которые сам себе задавал, он ощутил, как растет  его  симпатия  к
"шляпе" и меркнет ирония. "Трудяга или бездельник?" - спрашивал Матвей. Ну
хорошо; пусть работа его непонятная и бестолковая, но ведь трудяга!  И  не
просто, а фанат. Готов не есть, не пить, а целыми сутками вкалывать.  Если
бы все так ишачили, давно уже коммунизм был.  Ловчила?  Смешно  сказать  -
достаточно взглянуть на его логово. Балбес? Ну уж нет - в своем деле дока,
ас. А вот похитрей вопрос, наивный на вид, из драчливого детства:  пойдешь
с ним в разведку? И ответ вполне взрослый: насчет разведки не знаю, а  вот
то, что этому  парню  верить  можно  -  факт.  Такие  не  продаются  и  не
покупаются, как их ни заманивай,  ни  стращай.  Матвей,  конечно,  не  мог
доказать этого, но он почувствовал в Ренате упрямую  силу  его  предков  -
степных наездников, - и тогда привязался к нему. Может быть,  потому,  что
он, Матвей, бросив вызов неведомым мрачным силам,  тоже  должен  был  быть
настырным фанатом, но порой ощущал в себе и неуверенность,  и  робость,  и
даже страх, и даже подлое желаньице плюнуть на все и на  всех,  завалиться
на диванчик у телевизора и жить вот так  -  бездумно  и  безбедно.  Но  он
приходил в пустой промерзший Ренатов дом, видел  этого  черта  упрямого  в
ватнике на майку, замотанного в драный шарф, в  очочках,  еле  сидящих  на
плоском носу,  и  Матвею  делалось  стыдно,  он  называл  себя  "шляпой  с
перышком", рохлей, слюнтяем, тюфяком, штафиркой, бабой, и в нем подымалась
тогда та самая злость, которая города берет. Ведь смелость  это  так,  для
стороннего глаза, а на самом деле города берут от обиды и злости.
     А разобравшись в этом, Матвей честно попытался понять смысл  Ренатова
дела. И Ренат столь же честно, без издевки постарался объяснить ему.
     - Я изучаю литературу. Некоторые очень наивные и не  очень  грамотные
люди считают, что мы должны помогать писателям лучше писать, а читателям -
лучше понимать их. Ерунда. Этим критики, наверное, долины  заниматься,  но
уж никак не мы. Мы - такие же ученые,  как  химики,  физики,  биологи,  мы
изучаем природу, мир.  А  литература  -  это  часть  мира,  это  такая  же
реальность, как... ну как деревья или камни. И  вот  минералоги,  геологи,
геохимики разбираются в составе этих камней, структурах, качествах,  а  мы
точно  так  же  копаемся  в  литературе,  стараемся  понять  ее  законы  и
структуры,  и  таким  образом  расширяем  знания  человечества   о   мире.
Литература - огромна, и каждый из нас выбирает себе  ее  часть.  Я  вот  -
временные отношения в поэзии. По существу дела, я изучаю время -  то,  как
оно отражается в маленькой части мира - в поэзии...  Я  коплю  наши  общие
знания о времени.
     - Ну и что же такое - время? - тревожно улыбался Матвей.
     - Форма существования материи, если тебя  интересует  определение  из
учебника, - отвечал Ренат  с  виноватой  улыбкой.  -  А  если  нет,  то...
Загадка. Самая великая загадка. Понимаешь, время - один  из  самых  важных
факторов эволюции живых организмов. И не исключено, что именно время  таит
разгадку принципов организации жизни во Вселенной.
     Поминутно поправляя очки на переносице, Ренат читал:
 
                "Что войны, что чума? Конец им виден скорый;
                Их приговор почти произнесен.
                Но как нам быть с тем ужасом, который
                Был бегом времени когда-то наречен?"
 
     -  Ну  и  как  же  нам  быть?  -  криво  усмехнулся   Матвей,   пряча
растерянность.
     - Согласно моей  гипотезе,  -  серьезно  пояснял  Ренат,  -  наиболее
сильные эмоциональные всплески возникают на временных  сломах,  как  я  их
условно определяю. Ну, например, пушкинское:
 
                  Я вас любил. Любовь еще, быть может,
                  В душе моей угасла не совсем.
                  Но пусть она вас больше не тревожит:
                  Я не хочу печалить вас ничем.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.5401 сек.