Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Анчаров - Стройность

Скачать Михаил Анчаров - Стройность

                                 Явление 7
 
Франсуа уходит. Его изгнали. Встречаться с ним нельзя.
Но в меркнущем свете дня, в бледных сумерках
к серой знакомой стене начали сходиться люди.
 
- Ты что пришел сюда? - А ты?
- Ну, ну, тише...
- Вы что здесь собрались? Уходите отсюда!
- Помалкивай...
- Становитесь и ждите.
- Он еще не проходил?
- Нет еще...
- Вот он идет...
 
Входят Франсуа и Жак. Люди придвигаются к ним,
открывая Катерину, стоящую у стены.
 
- Прощай, Вийон. Ты был нам добрым другом.
- Вийон, если придешь в Льеж, то разыщи моего брата Симона Дю-Понтале, и ты
всегда будешь иметь кусок хлеба.
 
Буассон расталкивает людей.
 
 - БУАССОН. Пустите меня! Дайте мне проститься! Возьми
меня с собой, Франсуа!..
 - ФРАНСУА. Куда, цыпленок? Неужели ты хочешь
сопровождать меня следующие пятьсот лет? Тебе нет туда дороги.
 - БУАССОН. Что я могу сделать для тебя, Франсуа?
 - ФРАНСУА. Ты можешь дождаться моей смерти и, издав мои
стихи, заработать на похоронах.
 - БУАССОН. Франсуа, я издам твои стихи! Где мне найти
тебя, Франсуа?
 - ФРАНСУА. Пойдешь прямо... до надписи "Франция"... Я
там живу... Заходи, побеседуем. Идем, Жак... Путь дальний... Начинается
ветер... Видишь, тучи покрыли черные каштаны за белой стеной... Ветер умчал
пыль вдаль по сухой дороге... Слышу, как стучат башмаки по черепу дороги...
Э-гей! Это твои ножки, красавица Марианна! Я иду! Я иду! Я - душа твоя,
Франция! А зовут меня Франсуа Монкорбье, по прозвищу Вийон.
 
Поднимается ветер.
 
Эй, дорога...
Дождь за шировот течет,
Ветер лица нам сечет.
Эй, дорога...
Жак и Франсуа уходят. Выходит Катерина и идет за ними.
Люди глядят им вслед и медленно сходятся на дорогу.
 
                                  ЗАНАВЕС
 
 
 - Так как же все-таки быть с другой цивилизацией? Какая
она должна быть? А? Я вас спрашиваю. А? И ответа я не получил.
Спрашивать-то было некого. Как это я мог забыть? Кого спрашивать, если они
заперлись там, в магазине "на воровство". И все. что может быть придумано,
может быть использовано. И все-таки я по своей настырной привычке решил
попытаться.
 - Ведь те, кто привел цивилизацию к магазину, и
обдумывают, как дальше быть. То есть, как уворовать? Все то положительное,
что будет вновь придумано. А уворовать можно было все. Практически. То есть
как сделать так, чтобы выдумать такое, чтобы выдумкой нельзя было
воспользоваться? А ведь всеми выдумками пользуются. И это и есть
цивилизация. То есть как было выдумать такое, чтобы это не выглядело
выдумкой? Потому что даже отменой цивилизации можно было воспользоваться и
както уворовать плоды этого дела.
 - Передо мной стояла грандиозная задача, которая должна
была перекрывать все мыслимое и даже немыслимое. И причем задача реальная,
которая не укладывалась ни в какие концепции. То есть выдумка должна быть
такая, которая не могла бы прийти в голову всему сонму дьяволов, которые
там заперлись и вывесили табличку: "Магазин закрыт на воровство".
 - У меня кружилась голова от предстоящей задачи. Надо
было опереться на что-то реальное. Реальное стояло передо мной, выпятив
пузо. Жена смеялась.
- Слушай, а все же, кто ты такой? - спросил я грандиозного своего сына.
 - И тот пожалел меня и ответил в той же интонации,
выставив вперед туго сжатый кулачок:
- Я такой молоденький, - сказал он, - лихой, голенький.
 - То есть он сказал то, чего я не мог сказать о себе.
Хотя, если разобраться, я не мог сказать о себе только первое: то, что я
такой молоденький. А вот лихой ли я? Как сказать... Если я затеваю поиски
того, чем эти дьяволы не могли бы воспользоваться, то в случае удачи - как
знать - может быть, и лихой. А что касается того, голенький ли я, а
пожалуй, так оно и есть - голенький. Сама задача делала меня голеньким. То
есть все, что я придумаю, я должен был тут же откидывать, потому что то,
что я мог выдумать, мог выдумать и другой. И значит, это уже - тенденция. И
значит, тенденцией можно уже воспользоваться. Магазин-то ведь закрыт с
вполне определенными целями, и они там готовятся ко всему тому, что могу я
придумать. И я взвыл:
- Я? Ну почему опять я?!
 - И на эту простую мысль возникал простой ответ:
- А почему не ты? Взялся за гуж - не говори, что не дюж...
 - Но я знал свое и вопил:
- Ни за какой "гуж" я не брался. Я даже не очень помню, что означает слово
"гуж". Какой гуж, почему гуж?
 - Я смутно помнил, что есть какой-то гужевой транспорт.
Лошадиный, что ли? Значит, "гуж" - это что-то на лошади? Гуж! Откликнись!
Кто ты?!
 - Но Гуж не откликался...
 - Вы прочли то, что уже было написано. Ну и что
особенного? В песне это называется припев, рефрен. Я это перепечатываю
из-за чрезвычайной важности этого места, как я кричал: "Гуж, кто ты?" А
"гуж" не откликался. А чрезвычайная важность этого места состоит в том, что
задним числом я обнаружил, что я хныкал. А хныкать я не люблю. Потому что
хныканьем в искусстве пользуются ог-го-го еще как! Просто торгуют соплями!
Но делать было что-то надо. И где-то лежал выход, которого не знал не
только я, но и собравшиеся там, в магазине, на воровство всего того, что
можно было бы придумать.
 - Но делать было что-то надо. Это не отменялось. Потому
что, если цивилизация дошла до магазина и теперь дрожит от страха, не
кончится ли сама цивилизация от одного взрывчика, и вопрос теперь стоит
так: как отменить такую цивилизацию, при которой основным чувством и
стоп-сигналом стало чувство страха перед тем, что могут наступить всеобщие
"кранты" (научно выражаясь),- надо что-то менять. Это ясно. И менять так,
чтоб этим нельзя было воспользоваться. Значит, надо опереться на что-то,
что уже открылось. То есть нечто реальное, чем я мог бы воспользоваться, а
вся эта банда, засевшая в магазине, нет, не могла бы.
 - Самым основательным, что я к этому времени знал, было
открытие Николаем Елисеевичем "закона случайности", не как дополнения
необходимости, а как основного закона жизни, живой жизни. Потому что
мертвой жизни не бывает. Но положение осложнялось (или, если хотите,
облегчалось, кому как) тем обстоятельством, что я должен был придумать
нечто такое, что было бы фактом искусства. Почему? Потому что это моя
профессия, потому что я это люблю больше всего и потому что мне за это
иногда платят деньги.
 - Ну и как быть? Я ведь не один. У меня семья, сын - их
кормить надо. Да, как быть?
 - Что такое цивилизация? Цивилизация - это когда
накопились ценности. Это когда жили-поживали и добра наживали. Но если то,
что считалось добром, привело к магазину, и все ждут и трясутся, что эта
цивилизация сама себя отменит при помощи кнопки, неживой кнопки, то надо
было эти ценности пересматривать, хочешь - не хочешь. То есть нужна была
переоценка ценностей. Все ли ценно в этих ценностях? А может, не все? А
может быть, в этих ценностях есть кое-что выдуманное? А что особенного?
Ценности пересматривают все время. Вот я сам слышал по радио. Передавали
какую-то беседу с ансамблем "Кукуруза". Я и на беседу-то обратил внимание
случайно, то есть по-живому, из-за названия ансамбля. Я в то время собирал
мнения о кукурузе. Потому что кукуруза была плодом индейской цивилизации,
то есть цивилизации, которая доработалась до сытости, не придумав колеса,
которым гордилась Европа, но которое привело европейскую цивилизацию к
магазину, подсунув Европе колесо, чье-то изобретение. И все обрадовались -
какой простой выход! А выход-то привел к магазину, который заперт на
воровство. Нет, тут нужно что-то Другое.
 
 - И вот какой-то представитель ансамбля "Кукуруза"
рассказывает случай, который впервые реально показал, как происходит
переоценка. И вот под смех слушателей кто-то из ансамбля рассказывал, как
они заехали от Москвы, от центра цивилизации, в город Благовещенск. И
кто-то из них зашел в магазин уцененных товаров и видит: продается
контрабас, да не фанерный, как сейчас модно, а настоящий, долблђный. Он
посмотрел на цену и глазам не поверил. Контрабас стоил два рубля! Он
переспросил у продавщицы. Она подтвердила: "Да, два..." И тот из "Кукурузы"
сказал, что если все так, то он купит сейчас этот контрабас, уйдет и больше
его продавщица не увидит. Парень был честный и боялся - не ошибка ли это?
Не игра ли воображения? Продавщица сказала: "Сейчас посмотрю". Порылась в
бумажках и говорит: "Да, два рубля. Если вам не правится, зайдите за
прилавок" (за кулисы, так сказать, этого театра). Там у нее еще два
контрабаса стоят. Парень все же не поверил. Вернулся в ансамбль, разыскал
кого-то из скрипачей и говорит; "Идемте кто-нибудь со мной. Может,
контрабас бракованный". И те пошли с ним в самый лютый холод. Лязгали
зубами, но пошли. Пришли. Смотрят, крутят - все правильно: контрабас
отличный. "А еще есть?" "Есть" - говорит продавщица и показывает еще два
контрабаса. Ну' один, правда, похуже, фанерный, а другой традиционный,
долблђный. "Берем два контрабаса",- сказали музыканты. Она им недрогнувшей
рукой выписала, а когда те уже держали в руках, один поинтересовался:
"Почему все-таки четыре рубля пара?" Она им сказала:
- Привезли контрабасы. Стоили 380 рублей. Десять лет их никто не брал: в
Благовещенске они не нужны никому оказались. Стали снижать цены, снижать,
снижать... Переоценка ценностей. И вот последняя цена - два рубля.
 - Они заплатили четыре рубля и ушли. Вот тебе и
кукуруза!
 - Контрабас не изменился. Как был так и есть, а вот цена
на него упала до двух рублей. А какая истинная цена контрабаса? 380 рублей
или 4 рубля пара? Оказалось, цена-то относительна. Относительность цены!
Цена-то возникает от потребности, то есть от желания, то есть опять
срабатывал "закон случайности", основной закон жизни.
 - Повычисляли, сколько стоит работа, налоги, прибыль.
Назначили цену - 380 рублей. В Благовещенске никто не брал. И в
Благовещенске в тот момент контрабасы стоили четыре рубля пара. Ансамбль
"Кукуруза" и сейчас на них играет. Потому что ансамблю "Кукуруза" эти
контрабасы были позарез. Вот и все. Над этим стоило подумать.
 - Я и начал было думать по-прежнему, логически, но, к
счастью, мне помешала живая случайность, которая вошла ко мне в дом вместе
с Тоней, которая к тому времени уже поступила в киноинститут, где дают
дипломы. Диплома у нее еще не было, но роли она уже имела право получать.
Считалось, что она уже прикоснулась к изучению искусства. Как будто
искусство родилось от изучения, а не наоборот. Как-то все уже и забыли, что
сначала было искусство, а потом началось его изучение. Потому что изучают
то, что есть, чего нет - не изучишь. Значит, то, что есть, появляется
раньше, чем то, что изучают.
 - И вот однажды появилась Тоня, а с ней внесли арфу.
- Не сердитесь на нее,- сказал просочившийся вслед за ней Ефим
Палихмахтер.- Это ее выдумка, а не моя. Простите ей.
- Ну-ка, ну-ка,- сказал я, обрадованный тем, что Тоня, оказывается, вообще
в состоянии выдумывать.
 - И Тоня, зардевшаяся от волнения, начала петь какую-то
известную песню, вернее то, что считалось песней в те времена, ну там
обычное: что ты мне звонишь... я тебе звоню... что ты мне не позвонила...
или я тебе не позвонил... В общем - ты ушла, и я ушел, и оба мы ушли... В
этом роде. То есть то, что сейчас на эстраде считается музыкальным
авангардом, который больше всего похож на тираж и ширпотреб. Я сначала так
и воспринял. А в чем же новинка? Новинка-то в чем? Выдумка? Чужое
выдумывать нельзя. Выдумать можно только свое. А потом заметил, что
выдумка-то не в песне, а в аккомпанементе. Она играла на арфе не так, как
положено, вернее не так, как общепринято: не перебирала струны пальцами, а
играла на арфе, как на гитаре, и как сегодня - "чесом". Играть на арфе
"чесом" - этого я еще не слышал. Я тут же подумал: "А почему бы нет?" Ведь
это и на гитаре не так давно было новинкой. Но я тут же подумал - а
перспективна ли эта новинка? Для новой цивилизации, по крайней мере. Или
этой новинкой тоже можно будет воспользоваться? А как проверишь?
Будущего-то мы не знаем. По крайней мере, в области психологии или, как
раньше говорили, в области душевной жизни. Как проверишь?
- Тоня,- сказал я,- один мальчик притащил домой черепаху, маленькую. А
когда его спросили, зачем он это сделал, мальчик ответил: "Говорят,
черепахи живут 200 лет. Я хочу проверить".
 - Тоня засмеялась. Как человек, честное слово. А как
проверишь, сколько лет живет черепаха, если человек столько лет не живет?
Другие проверят и либо подтвердят, либо опровергнут. Вот на это дьяволы,
которые заперлись на воровство, и рассчитывают. Рассчитывают, что человек
проверить не может. Что проверяют долгосрочные прогнозы другие люди, у
которых будут свои желания. И им, может быть, наплевать на то, сколько лет
прожила данная черепашка.
 - И тут я впервые подумал, что похоже, что в этом пункте
магазинных дьяволов, в этом пункте прокол. В чем прокол - я тогда еще не
знал, но почувствовал.
 
 - Это ни хрена себе! Я поставил перед собой задачку -
переменить цивилизацию! Да еще при помощи искусства! Ни хрена себе!
 - А вы заметили, какая в этом году неестественная,
нереальная зима? А-а. Вот то-то! Все время кажется, что она вот-вот
кончится. а она не кончается. Уже пасха прошла - май скоро, а всђ холодные
ветры с Арктики. Это надо же - словами уговорить переменить цивилизацию!
Опомнитесь! Иначе худо будет! На кого это действует? Уговоры... уговоры...
 - Вот вчера, выступает комментатор Зорин по телевизору и
рассказывает:
- Ну, что это такое? Что это такое? Приезжал министр иностранных дел Шульц
и уже сговорились о потеплении. Даже Рейган хлопал в ладошки и говорил:
"Дело стало налаживаться". И вдруг министр обороны Уайнбергер выступает по
радио и опять нас несет, как будто ничего достигнуто не было. И Зорин
предупреждает:
- Это не пропаганда. Это на самом деле в администрации у Рейгана борьба
началась. И Уайнбергер, представитель совсем других сил -
военно-промышленного комплекса,- действует пока что пропагандой, надеется
нашу пропаганду переговорить, или перепропагандить. А представляет совсем
другие мощные силы - военно-промышленный комплекс.
 - Комплексы, комплексы... Го-осподи, ни у кого еще не
хватает пороху сказать попросту - доходы берегут. Военнопромышлен-ные
доходы.
 - Расходы - это у тех, кто работает, а для тех, кто
продает их, ворует - чистые доходы. Кто же от них просто так откажется? И
пытаются американскую публику перетянуть на свою сторону. А если нет, то
возможны военные путчи! Потому что кто же от таких дивидендов, бесплатных,
отказывается? И Зорин нас попугивает: "Берегитесь..." От чего беречься-то?
Доходы доходами, а помирать каждому не хочется. И придется частью доходов
пожертвовать. То есть, пойти на расходы.
 - Закон рынка... Закон рынка... Может у рынка и есть
закон, но сам рынок необязательная выдумка. Что такое рынок? Это место, где
добывают деньги. Не те добывают, кто что-то произвел, а те, кто с этим
произведенным химичит. Сейчас этим местом пытаются сделать шарик земной. Но
уже не всему шарику годится такая выдумка.  - Конечно,
деньги сразу не отменишь. Но ведь было время, когда и деньги выдумывали, а
дальше пошло развитие этой великолепной идеи.
 - Деньги можно скопить. Пустить в рост, и прочие
радости... А сейчас кажется, что только так и можно жить, хотя каждый день
видно, что это - чушь. Но стараются не обобщать. Контрабасы в Благовещенске
остались теми же самыми, какие и были. Только стоили раньше 380 рублей, а
когда их никто не брал - 2 рубля штука. Четыре рубля пара -те же самые
контрабасы! Вот тебе и деньги! Чему они соответствуют? Контрабасы
соответствуют - на них играют, а цена на них ничему не соответствует.
 - И я, конечно, не знаю, чем заменить деньги - я не
экономист, но я уже знаю, что если не покупать оружие, то его выпускать не
будут.
 - Это все брехня, что оружие сегодня заводят из-за
страха, из-за опасения. Оружие толкают на рынок. Заводят рынок, где можно
продать оружие, и толкают туда. А страхом обеспечивают спрос. Но уже
перестают бояться.  - И вот уже выступает другой
комментатор по телевидению - Геннадий Герасимов, который спокойно, толково
разбирает что к чему. И голос ироничный. А ирония - это уже начало конца
страха. Страх заканчивается. А Зорин все пугает. И видно, что сам боится. А
Геннадий Герасимов - не боится.
 - И тот и другой комментаторы зарабатывают деньги. Но до
Герасимова уже дошло то простое, что сложилось в народе, что всех денег не
заработаешь. Значит, и хлопотать не о чем. А то если перехлопочешь, то и
выйдет, что "жадность фрайера сгубила". А Уайнбергер - не самый умный
человек из немцев. Был немец поумнее, а главное, понаблюдательнее -
Бисмарк, который еще в XIX веке заметил, что Россия это такая тройка,
которая медленно запрягается, но быстро едет!  -
Ценообразования... Ценообразования... Мать их... Вот смешной мужик, к
примеру, который был в Одессе 1 апреля, когда там проводилась всеодесская
юморина, рассказывает, как в Одессе зарождается юмор, и делится передовым
опытом. Он на рынке спросил у тетки:
- Почему все на рынке продают семечки по 20 копеек стакан, а вы по 30
копеек за стакан?
 - Она ему ответила:
- Потому что 30 - больше.
 - Это - юмор, то есть правда, высказанная не вовремя.
Она ведь правду ему сказала, истинную, но высказала неожиданно, не вовремя
- потому и смешно. А ведь действительно никаких других причин для тридцати
копеек не было. 30 копеек у нее стоит потому, что 30 больше, чем 20. Вот и
все! А все остальное - хорошо оплаченные профессорские соображения. А эта
тетка бесплатно сказала. 30 копеек за стакан потому, что 30 больше, чем 20.
И все. Простите, но я не знаю ни одной страны, ну не знаю и точка, кто
знает - пусть меня поправит, но я не знаю ни одной страны, кроме Россия,
где бы над деньгами уже начали посмеиваться. Еще робко, правда, потому что
не знают, чем эту тысячелетнюю выдумку заменить, но уже начали. А как
дойдут до хохота - тут деньгам и конец! Конец дьявольской выдумке,
подсунутой человеку!
 
 - Ну ладно, пойдем дальше. Я, конечно, не выдумал, чем
заменить деньги, но я был обрадован чрезвычайно тому способу, каким Тоня
придумала играть на арфе. Так ведь действительно никто не играл. Нет,
конечно, я сразу понял, что и этой выдумкой можно будет воспользоваться.
Появятся ансамбли, которые будут играть на арфе "чесом" и будут за это
получать большие "башли" от слушателей. которым это будет любопытно,
какое-то время... Потом мода на это утихнет. "Башли" уменьшатся, и снова
начнут платить за старый способ. Но это, я думаю, ничего. Главное было не в
этом. А главное было то, что обнаружилось, что даже Тоня, на которую у меня
сразу же не было никаких надежд, оказалось, что даже Тоня способна
выдумывать. А если уж Тоня способна выдумывать, значит я на верном пути!
Какой это путь, я еще не знал, но я уже понял, что путь верный. Потому что
каждый способен выдумывать, каждый, если, конечно, захочет, а Тоня.
захотела. Вот какая штука. И я продолжил поиски универсальной выдумки.
 - Сначала я рассмотрел выдумку Н. Е., лингвиста,
обыкновенного Бодуэна де Куртенэ. Совершенно очевидно, что Н. Е. видел
выход в том, чтобы найти способ договориться. Я детально рассмотрел этот
способ и понял, что это уже преувеличение и не универсально.
 - Тут у него, в отличие от "закона случайности", перебор
и прокол. (Лингвист, все-таки...) Судите сами. А вдруг договориться и в
принципе невозможно.
 - Вдруг у людей не только разные языки, но и разные
способы на них реагировать. Где доказано, что это не так? - -
- Вот возьмите кошек и собак: они же враждуют всю дорогу. И
выяснилось, что "уголок" этой вражды - первичные обстоятельства, некая
мелкая хреновина, лежащая в основании всего,- открыл еще Гошка Панфилов.
(Смотри роман "Записки странствующего энтузиаста", где рассказывается о
специалисте по "уголкам" поэте Панфилове. Ах да, этот роман еще не вышел,
хотя как будто выходит.)
 - Так вот, "уголок" исконной вражды кошки с собакой как
будто состоит в том, что когда собака машет хвостом - она проявляет
дружелюбие, а когда кошка машет хвостом - это для нее приготовление к
нападению.
 - Один и тот же жест у собак и кошек означает разное.
Как тут поверишь? Вот и сражаются.
 - Вот говорят, кризис доверия, кризис доверия... Будет
доверие - сговорятся! А как это доверие установишь? Если у кошек и собак -
хвосты разные. Хвостиные жесты. Что на собачьем языке означает дружелюбие,
то на кошачьем означает - готовься: сейчас нападут. А как другому доверять
до конца? Мало ли что у него на уме? Мало ли? Ну вот я, например, заявляю,
что я люблю людей. А как проверишь? Ведь это только я знаю. А придет
злодей, скажет, что он любит людей, значит, в том числе и меня. А потом
меня же и съест.
 - Нет, тут что-то неуниверсальное. А годилось не просто
нечто хорошее, а такое, чем воспользоваться было бы нельзя в корыстных
целях и меня же и облапошить.
 - Вот я знаю одно великолепное стихотворение Аветика
Исаакяна. Там рассказывается о том, как голубь, раненный в грудь, упал на
берегу ручья. Ручей голубю сказал: "Хочешь я тебя излечу? А ты мне за это
отдашь то, что всего дороже". Голубь, естественно, согласился. Ручей
излечил его и говорит: "А теперь отдай мне крылья". А голубь ему говорит:
"Фиг тебе!" Ну, может быть, не "фиг тебе", а как-нибудь по-другому, но
смысл, по-моему, тот же самый. Но смысл тот же: фиг тебе! И как вы думаете,
что сказал ему ручей? Самое трогательное еще только начинается. Ручей не
только не обиделся. Ручей ему сказал: "Лети... Лети... И рабскому миру
скажи, что свобода дороже, чем жизнь!" А?! Каково?! Лихо? Лихо! Все бы
ничего! Классик! Но там не сказано - чья свобода. А в этом все дело. И чья
жизнь, не сказано. А раз не сказано - магазинные дьяволы этим и пользуются.
 - Если б было сказано: своя свобода важнее, чем своя
жизнь,- это одно. Каждый имеет право так считать, а ведь если своя свобода
важнее, чем чужая жизнь, то это уже дела другие, и этим уже можно
воспользоваться. Так что и этот случай не универсальный.
 - И я продолжил поиски универсального выхода из
имеющейся цивилизации. Выхода такого, каким нельзя было бы воспользоваться
в корыстных целях, во вред человеку.
 - Я еще долго занимался бы поисками иной цивилизации, и
вообще неизвестно, на что я надеялся. Цивилизация существует тысячи лет, а
тут приходит один и хочет ее отменить. Эка!
 - На что же я надеялся? Я надеялся на то, что мне легче,
чем остальному человечеству. Остальное человечество еще не знало про "закон
случайности", а я уже знал. Я читал роман "Сотворение мира", а остальное
человечество - не читало. (Хотя да - он еще не напечатан.) Я этим случаем и
хотел воспользоваться. Я ждал случайности, основного закона живой жизни,
потому что неживой жизни не бывает. Неживая только аппаратура и вытекающий
из нее магазин. И представьте себе - дождался.
 - Я еще раньше, давным-давно, смутно чувствовал, что
если Я хочу узнать нечто важное - я должен приглядываться к женщинам и
детям. К женщинам потому, что они детей родят, а к детям - потому что они у
женщин родятся. Но попадались, правда, еще и мужчины. Но мужчиной был я сам
(так мне, по Крайней мере, казалось). И кроме того, мужчины, даже самые
шустрые. все тоже вырастают из детей, то есть из тех людей, которые все
осваивают по первому разу. Все сплошь - гении, и их еще не перевоспитали во
взрослых.
 - Сына я знал. Я знал, что он "такой молоденький, лихой
и голенький", и знал, что он приносит идеи. достойные удивления, но я не
ожидал этого от Тони. Я не ожидал, что она еще способна выдумывать. Она
открыла способ играть на арфе "чесом". Это сбивало меня с толку, хотя,
казалось бы, я ничему не привык удивляться, вернее, привык ничему не
удивляться. И все-таки удивился. Надо же! Удивила меня Тоня, удивила!
 - Мне казалось, что в эстраде уже ничего нельзя
придумать. Она вся покупная и продажная, давно уже не действует на душу, а
только на уши, и каждое произведение эстрадное отличается от другого
эстрадного произведения только своими децибеллами. Одни децибеллы
медицински вредные, другие - все еще медицински терпимые. Вредные ведут к
глухоте (после 90 децибелл допустимых), а невредные - оставляют надежду
что-то услышать.
 - Песни эстрадные отличаются друг от друга не словами,
которых все равно нельзя услышать из-за шума, и слава богу, потому что
когда удается услышать слова, то не то чтобы непременно хотелось умереть,
но возникало сожаление - зачем я родился? Но так думать было несправедливо
и я гнал эти мысли. Потому что допрыгаться до смерти - в этом было, по
крайней мере, хоть что-то самодеятельное, зависящее от меня; но уж в своем
рождении я был начисто неповинен.
 - Когда меня зачинали и я рождался, тут уж меня, как и
всех других, ни о чем не спрашивали. И в том, что я родился, моей вины нет,
как нет и заслуги. Хотя есть верование и, стало быть, теории на этот счет:
что и тут я ошибаюсь и что факт моего рождения есть последствие предыдущих
моих смертей, хотя и в других обличиях. Так что на все есть свои теории.
 - Но меня останавливала мысль, которую однажды высказал
мой сын моей супруге, когда она однажды разбушевалась (хотя для этого не
было видимых и невидимых причин). Сын мой тогда ей сказал:
- Мама, ты главное, не вникивайся
 - И я решил "не вникиваться"!
 - Что же мне оставалось? Да почти ничего! Только
ожидание. Но я сам себя стреножил.
 - И я все-таки дождался! И притом в той даже области,
какой тоже не придавал значения, и не придавал значения именно в силу ее
распространенности. Напрасно думают, что труднее всего разглядеть редкое и
неожиданное. А все как раз наоборот. Когда его много - о нем не думают, оно
как воздух, о котором вспоминают, когда дышать нечем. Таежному жителю
труднее заметить воздух, чем горожанину с асфальта. Это же ясно.
Примелькалось.
 - Чего было больше всего в эфире? Конечно, эстрады.
Многие так и считали, что хорошая жизнь - это когда много разной
мануфактуры и много эстрады. Хотя от мануфактуры и эстрады хорошей жизни не
прибавлялось, а прибавлялась только судорожная. Но это - на чей вкус!
 - Как я мальчишкой любил джаз! Даже описать невозможно.
Я честно в школе изучал утверждение, что джаз - это музыка для сытых. Пока
однажды не сообразил: ну и что плохого? Что плохого, что люди сыты? Разве
мы сами не к этому стремимся? Накормить всех, а не только богатых. А если
сытые захотят слушать другую музыку, что в этом плохого? Формула "музыка
для сытых" не то призывала нас всю дорогу быть голодными, не то обещала,
что сытые и богатые это одно и тоже. Но в любом случае - какое отношение
это имело к музыке и джазу?
 - Никакого! Как мог Горький не заметить, что это была
музыка улицы? Это же слышно каждому. Она была ресторанная музыка, ну и что?
Где ее было играть? Играют там, где платят. Раньше и за старинную музыку
платили, за классику платили. А кто платил? Те же сытые. Но классика уже
забыла, что она зародилась на улице, а джаз ей это напомнил.
 - Неужели Горький всерьез думал, что музыка там, где
консерватория? Неужели Горький забыл, что музыка раньше консерватории?
Неужели он забыл, что живопись раньше анатомии и академий? И что язык
раньше грамматики? Искусство зарождается раньше его изучения, потому что
изучают то, что есть. А чего нет, то и изучать еще рано и невозможно.
Неужели было незаметно, что в музыку вошла улица? Голодная, негритянская
улица! Которая пела и играла свою музыку. И напоминала каждому, откуда он
произошел. И доходила именно до души.
 - Кто хотел ее слушать, должен был либо идти на улицу,
либо допустить, чтоб Она пришла к нему. За это надо было платить. Какая же
это музыка для сытых? И уж во всяком случае, какая же это музыка сытых?
Потому что сытый-то он сытый, но и он помрет. И знает про это. И именно
музыка улицы ему об этом напоминала.
 - А старинная европейская музыка, которую слушали в
аккуратных залах, уже давно ни на что не влияла, кроме как на такие же
аккуратные вздохи и чванные эстетские улыбки. Нет, джаз было другое. Джаз
нес надежду на то, что улица не задавлена. А пока она не задавлена, все еще
может образоваться. Потому что жив человек Адам со своими грехами. Тут даже
этнография потихонечку приходила к выводу, что Адам был негр, черненький,
абориген, из которого потом произошли все разноцветненькие и чванные.
 - Вот что такое был джаз, в котором не услышали
протеста! Но потом и его купили. И стали джаз выпускать, как ширпотреб, как
музыкальную мануфактуру. Но я не мог понять, что в сегодняшней эстраде
видят те, которым она нравится? Потому что уж чего-чего, а новинки в
нынешней эстраде не было начисто. Сегодняшняя эстрада со всеми ее методами
оставляла меня равнодушным, как тряпье, которое не становится лучше, даже
если его называть дизайном.
 - Сегодняшние металлисты (хеви металл) эстрадные,
которые разграбили все сегодняшние свалки вторсырья, издавали музыку.
которая была похожа на песни заик. И как раз, когда я так решил, я
услышал... Естественно, случайно включил и услышал и увидел передачу о том,
как лечат заик. Вот только тут до меня дошло.
 - Прекрасная милая женщина, доктор (кажется, ее фамилия
Сорокина), нашла способ лечить заик, и показывала это наглядно, при всех.
Она брала любого заику, а их там был целый зал, просила его выйти на
эстраду и спрашивала, как его зовут. И несчастный человек что-то лепетал,
заикаясь. И тогда доктор просила его поверить только в одно, только в одно
- что человек может все. Любой. В том числе и заика. И что он может на
глазах у всех начать говорить, не заикаясь. (А заика к тому времени уже
всякую надежду потерял.) Она возвращала ему надежду. Потому что ведь и он
когда-то не был заикой.
 - Начиналось у всех по одной и той же причине: как бы
человек ни говорил - его одергивали и все время поправляли. Всегда
находился кто-нибудь, кто его поправлял. Кто криком, кто теорией. И человек
пугался, начинал пристраиваться к кому-то бездушному. Начинал заикаться,
начинал не уметь произнести даже свое имя и фамилию. Потому что чересчур
много правил для отдельного человека. И душа его костенела. И вот эта
прекрасная женщина-доктор говорила ему:
- Миленький, стисни низ живота, а верхнюю часть (ну там, где сердце),
освободи. Как тебя зовут?
 - И ошеломленный заика четко произносил свое имя и
фамилию. А потом то же самое делала с другим заикой. Обучала тут же, на
глазах.
 - Женщина говорила:
- Человек может все!
 - И это подтверждалось наглядно. Это было, как чудо.
Чудо любви и освобождения. От идиотских правил, душегубных правил,
скопившихся в цивилизации. А то ведь заиками становились все умные и
честные, которые хотели выполнить все правила. Но это было сделать
невозможно. Тогда они наглядно, на глазах друг у друга посылали правила...
посылали их все. Как можно подальше. И начинали говорить.
 - Потому что человек может все!
 - И я это видел сам. И потому все понял. Потому что был
уже к этому готов. И понял, что вся сегодняшняя эстрада, против которой я
так негодовал,- это самостоятельная попытка излечиться от заикания. Потому
что как ни сыграй - все как-нибудь да не по правилам, все что-нибудь не
так. И среди своры нападающих был и мой лай. Увы, мой лай, лай моих
претензий! Потому что они ни на кого не походили, ни на одно из правил,
даже на мои. И им, чтобы перестать заикаться, нужно было прежде всего
послать их все... Они это и делали.
 - Прислушиваться к себе и совершать новинки и
музыкальные открытия они будут потом. Сначала надо было перестать
заикаться...
 - Вспомнил, как зовут прекрасную женщину-доктора.
Случайно вспомнил. Поживому. Ее зовут Юлия Борисовна Некрасова.
 - Люди начинают заикаться, потому что начинают говорить
не то, что думают, и привыкают к этому, потому что, что бы они ни говорили,
всегда идет одергивание и попрек: "Не так, не так, не так... не то, не
то..." Чего же удивляться после этого заиканию? Сначала надо наладить
нормальную речь.
 
 - Окрыленный успехом, я начал искать более
целенаправленно. Женщины и дети, женщины и дети... Если первая находка
пришла от лица Тони, то вторую я мог ожидать от своего грандиозного
собственного сына. А от кого же еще? И я удвоил внимание.
 - Он по рождению мальчик, значит, в перспективе будущий
мужчина; и отличается он от будущих мужчин, в том числе от меня, только
одним - ему пять лет, с половиной. Значит, все идеи, мужские, у него
первичные, а не переученные взрослыми поправками, хотя он иногда уже и
заикается. Значит, влиять начало и на него. Надо было торопиться.
 - Сейчас в своем лучшем виде он такой "лихой,
молоденький и голенький". И уже маме велел "не вникиваться". Поскольку он
будущий мужчина, он круглые сутки сражается. Как просыпается, так и
начинает сражаться. И я ему не мешаю, и даже покупаю пластмассовых воинов.
У него их целая армия. Есть и пираты.
- А зачем тебе пираты? - я спрашиваю.- Они же людей резали. Ты тоже хочешь
людей резать?
- Нет,- говорит он,- я же понарошке.
 - И вижу, что он тоже "не вникивается". Понарошке - это
значит спорт, самое распространенное мужское занятие. И тоже незаметное,
как воздух. Так его много. Но меня это уже не смущало.
 - И вот однажды... О, это великое "однажды"! Неужели
никто не замечает, что все живое бывает только однажды, дважды не бывает
ничего. Дважды, трижды бывает только в машине. А в жизни - только однажды!
 - И вот однажды сын приходит и говорит:
- Папулечка! Папулечка!
- Ну, чего? - спрашиваю.
- Я игру придумал.
- Какую же? - поинтересовался я.
- Футбол! - говорит он.
- Ну, футбол не ты придумал...- говорю, потому что знал твердо, что футбол
придумал не он.
 - Но сын сказал:
- Я другой футбол придумал.
- Какой? - спрашиваю.
- Надо каждой команде дать по мячу...
- Чего?..- говорю.- Чего?
- И каждая команда будет забивать мяч в свои ворота.
- Ну и где ж соревнование? - спрашиваю.
 - Но судьба меня помиловала, и я не успел пропустить
открытие.
 - Нет, вы представляете?! Выходят две команды на
футбольное поле, у каждой свой мяч, и они начинают забивать мяч в свои
ворота. Мы - в свои, они - в свои. И сколько я потом ни проверял эту идею,
я видел почти ее универсальность, и не мог придумать, как этой идеей
воспользоваться в корыстных целях. И магазинным дьяволам здесь нечего было
делать. И я подумал: "Ог-го! Ог-го! Не оно ли? Не оно ли?" Ну сын, ну сын!
Мне было чем гордиться.
 - Я понимал, что они могут придумать, как
воспользоваться и этим, но меня радовало, что уже я не могу придумать.
Потому что кто же будет платить деньги, чтобы посмотреть, как две команды
забивают мячи в свои ворота. И не будет традиционных победителей. И наша
самая распространенная игра не может рассчитывать на то, что распродаст
билеты своим болельщикам. Потому что болельщикито теперь были за две
команды, а не за одну.
 - А что? А что? Тут что-то было! Во всяком случае,
запахло проколом, запахло проколом всей дьявольской системы. А как пахнет
прокол? Так и пахнет! Злым духом. То есть магазин стал очевидно пованивать.
 
 - И тут я впервые неизвестно чему обрадовался. И больше
всего меня обрадовало, что я обрадовался неизвестно чему. А тут еще
случайно приходит сын и говорит:
- Папа, а что больше: небоскреб или Египетская пирамида?
 - Я смутно помнил, что, кажется, небоскреб. И говорю: -
Небоскреб не больше, а выше. Но уж что наверняка выше, и я знаю это точно,
так это Останкинская телебашня. Она - 550 метров.
- Ого! - говорит сын.
- Ну да, она больше чем полкилометра.
 - А сам думаю: "Она ведь не только этим больше. Уже
небоскреб отличается от пирамиды тем, что в небоскребе живет куча народу,
живого, а пирамида хранит одного сушеного покойника. А уж с телебашни идут
передачи для миллионов живых людей".
 - Передачи эти, правда, так себе. Но это уж не вина тех,
кто слушает, а вина тех, кто эти передачи изготовляет. И миллионы живых
людей вынуждены слушать разнообразную музыку, которая отличается друг от
друга только подробностями заикания. Вынуждены слушать "Соло для кильки в
томате" и вникать в стиль "сервелат". Или вникать в лекции, в которых
людское неумение жить друг с другом цивилизованно объявляют духовной
жизнью.
 - Но радость не проходила. И я вдруг понял, почему.
 - Заканчивалась "Утренняя почта", в которой было много
шелупони и вторсырья, но была прекрасная лекция искусствоведа, над которым
смеялись. Лекция фактически не отличалась ничем от любой искусствоведческой
лекции, но была глупа настолько, что это было уже видно.
 - И вдруг последним номером пошла настоящая песня. Было
видно, что она настоящая. Было слышно, что она настоящая. Хотя ни одного
слова понять было нельзя, потому что ее пели на голландском, кажется,
языке. Но песня была лихая, минорная, окраинная. И было понятно, что песня
живет. И ни хрена с ней не сделаешь. Женщины за певицей делали какие-то
движения распахивающимися платьями и показывали свои невероятно длинные
ноги, но это не имело ни малейшего значения. Потому что все перекрывала
песня. В ней была энергия, ритм, минор отчетливый. И лихость, равная
лихости купринского "Гамбринуса". И душа разговаривала с многомиллионной
душной.
- Посмотри, какие ноги...- сказала жена, желая сделать мне приятное, зная.
что я этим делом увлекаюсь.
- Какие ноги! - закричал я.- Какие, к чертовой матери, ноги! Ты слышишь
песню?!
- Только не плачь,- сказал сын, который заметил, что я реву только от
радости, а на остальное плюю. Но все равно, это его беспокоило.
- Сынок, я не вникиваюсь, не бойся, не вникиваюсь. Я просто радуюсь.
 - И тут у меня впервые зародилось сомнение в отношении
самой лекции о конце света лет через сорок. Лекции, в атмосфере которой я
жил все это время. И сомнение зародилось именно потому, что лекция была
научной. Нет, я не сомневался, или почти не сомневался в наблюдениях, на
которых лекция основывала свои .выводы, в эмпирических фактах, диструкции
биосферы и человека. Я засомневался в ее выводах, и сомнения для этого
давала сама лекция. Началась переоценка ценностей, в том числе и самой
лекции. И в этой переоценке меня мощно поддерживал "Закон Случайности",
живой случайности, которую вычислить было нельзя, поскольку она живая.
 - Вот вам два примера.
 - Один из прежней жизни, другой - из сегодняшней. Я
слышал много версий о гибели Эрнста Тельмана. Какая из них правильная, я не
знаю. Я не историк. Но одну версию о том, почему не удалось снасти Эрнста
Тельмана, я сам читал в послевоенном "Огоньке".
 - Была целая организация, которая готовила его побег из
тюрьмы. Кажется, из Моабита. Все было продумано. Все было рассчитано. Все
буквально. А бегство сорвалось. Знаете, почему? Потому что кто-то, чтобы не
заскрипел замок от ключа и дверь камеры открылась бы тихо, пипеткой залил в
замок подсолнечное масло. И капля подсолнечного масла вытекла из скважины,
и проходящий мимо охранник, заметив эту каплю, ничего не сказал, а прошел к
сигналу тревоги. Поднял тревогу. Побег сорвался. Вот так!
 - Можно было эту каплю предусмотреть, а тем более
предусмотреть, что капля вытечет из скважины? Нет. этого вычислить было
нельзя. Но это случилось.
 - И второй случай. Передали, что запущен на орбиту
модуль, который должен был состыковаться с космической станцией. Все было
высчитано, сами понимаете... Компьютерный век! И баллистика, и всякое
такое... А через день передали, что стыковка отменяется. и модуль снова
запущен на стыковку. Чего же не рассчитали? И вот модуль состыковался, но
неплотно. Образовалась щель, и космонавтам пришлось выйти наружу, глазами
посмотреть, что же там произошло. Что же оказалось? Оказалось, что между
модулем и станцией застрял кусок какой-то материи.  -
Можно ли было рассчитать появление этой тряпки? Нет. Потому что появление
этой тряпки было живой случайностью, и кто-то был виноват. А когда тряпку
выдернули в космосе, то модуль благополучно притянулся и щель пропала...
 - Я смутно почувствовал, что в этой лекции, в атмосфере
которой я жил все это время, есть какая-то щель и, значит, надо было искать
тряпку или каплю масла в самой лекции.
 
 - А время шло, и киногруппа обрастала нужными ей
кинопомощниками: и к одному я особенно присматривался, потому что он был
похож на Апостола. Свела нас, ну конечно же, песня. Пел ее покойный Бернес,
на слова, кажется, тоже покойного Исаковского. Песня про то, как солдат
вернулся с фронта и пришел на могилу жены своей Прасковьи. И солдат на
могиле своей жены справлял поминки. Солдат, который пришел к тебе,
Прасковья, и три державы покорил. И там солдат пил из кружки "вино и горе
пополам"...
 - И мы с ним сошлись на этой песне и понимали, что
хлюпаем носами не от горя, а от радости, что сказаны такие вот слова. И мы
с ним часто встречались, и пили. Из кружки. Вино и горе пополам. И звучала
на всю квартиру "Прасковья". И жена моя негодовала. Совершенно справедливо.
 - И вот сегодня он пришел ко мне как раз, когда шла
передача последних известий, в которых сообщалось, что на аукционе продана
картина Ван Гога "Подсолнухи" кому-то в частные руки за 36 миллионов
долларов. Ну, в общем, пьяный бред. Особенно было интересно это слушать,
когда у меня наступила переоценка ценностей (денежных, во всяком случае),
толчок к которой дал ансамбль "Кукуруза" и история с контрабасами (4 рубля
пара).
 - И он мне говорит:
- Слыхал... Сообщали, что в американском посольстве американцы арестовали
трех охранников из двадцати восьми. А охрану несет морская пехота. - За что
же? - спрашиваю.
- За шпионаж,- говорит,- и за связь, любовную, с русскими женщинами.
- Та-ак.- говорю,- за шпионаж, значит...
 - А он отвечает:
- А знаешь... Ходят слухи, что и трех русских женщин мы арестовали за то же
самое.
 - Это уже начинало походить на футбол с двумя мячами, по
мячу в каждой команде, и каждая забивает в свои ворота. Я думаю: "Ничего,
ничего... мы еще поищем..." И начал переоценивать саму лекцию. (И правда,
если не торопиться и подождать лет десять, то и лекция сама будет стоить
гораздо дешевле, чем контрабас.) И думал: "В чем же щель этой лекции? И
какая тряпка не позволяет ей окончательно состыковаться?"
 - И тут приходит Тоня без арфы и спрашивает:
- У вас есть?
 - Я говорю:
- Да вот есть... немножко осталось, на донышке.
- Эх, зря не захватила,- говорит Тоня.- У нас есть кубинский ром; только
муж считает, что он пахнет керосином, а я считаю, что ничего...
 - А Апостол говорит:
- А ты позвони ему. Пусть принесет.
- А вот и то дело...- И позвонила.
 - Мы закончили, что у нас было, и Апостол все время
острил, и жена моя клала ему двугривенные за остроты. А когда у нас все
кончилось, он собрал все двугривенные, пересчитал и сказал:
- Ну и ставочки у вас...
 - Ему дали еще двугривенный.
 - Потом пришел муж Тони, принес бутылку рома с запахом
^керосина, а Тоню увел. А жена пошла спать. Мы с Апостолом продолжили наши
игры, и запах керосина совершенно не чувствовался, ну совершенно... И он
начал меня учить, как надо дрессировать собак, хотя у меня собака была, а у
него не было. Но это неважно. Важна теория.
 - И я ему сказал:
- Знаешь что? Обучи сначала меня... А я ей потом расскажу.
 - Апостол сказал:
- Хорошо...
 - Я надел на шею ошейник, и он начал учить меня собачьим
командам: прыгать через препятствия, стоять на задних ногах. А когда я
выучился стоять на задних ногах, я сказал:
- А теперь пойдем покажем жене. Она еще не видала наши успехи.
 - И мы пошли в спальню. Там свет не горел, а жена уже
спала у стенки. Я ей сказал:
- Слушай! Смотри! Я уже умею на задних лапах стоять! И ходить в ошейнике!
 - Она сказала:
- А ну вон отсюда!
 - И прогнала нас. Чем вызвала в нас обиду.
 - Я сказал:
- Ничего, погоди... Погоди... Мы еще тебе покажем...
 - Мы зашли на кухню, у которой была общая со спальней
стенка, за которой спала жена, не пожелавшая увидеть мои успехи. Я нашел
штопор и сказал:
- Ну, сейчас ты у меня узнаешь...
 - И сначала хотел ввинчивать штопор в стенку, но потом
сообразил, что если штопор пройдет сквозь стену, то попадет жене в голову.
Я сказал:
- Не... Погоди... Так не годится... Это уж слишком. Обида обидой, но
расплата чересчур велика. Голова нужна.
Но я быстро нашел и отсчитал по стенке нужное место, которое я замерил
прямо по жене, стараясь ее не разбудить, а потом это место нашел на стенке.
И стал ввинчивать туда штопор, чтоб штопор попал прямо в задницу! Вот это
была бы месть! Но штопор не ввинчивался. Торчала ручка штопора, но он
сквозь стенку так и не прошел. Стенка была толстая.
 - Апостол пошел спать на диван в другую комнату, а я в
ту ночь обнаружил щель в этой лекции, которая не позволяла состыковываться
всему, что в ней было описано, и я впервые за последние времена
приободрился. Наконецто! Догадка была простая как мыло, но абсолютная. И
этой догадкой нельзя было воспользоваться никакому сонму дьяволов,
засевшему там, в магазине, где они закрылись на воровство.
 - Вот она. Вся наша планета - вместе с биосферой (и
многими другими сферами) и с человеком, живущим в ней,- явилась результатом
миллионнолетнего творчества всей остальной Вселенной. И я подумал: "Если
человек почти допрыгался до разрушения этой биосферы, после которого вся
живность на Земле может однажды не проснуться (даже без всяких атомных
бомб), то... я понял... что уж если миллионы лет творчества всей Вселенной
привели к созданию меня, удивительного и необыкновенного человека, который
уже протрезвел и выучился ходить на задних ногах, то... и избавиться от
антропогенного разрушения Вселенная может сама. Ее творческие усилия
способны и на это. Потому что паника это не предусмотрительность, потому
что творчество это творчество. И его не предусмотришь и не вычислишь. И
неизвестно, что придумают люди, которые к этому способны и для этого
приспособлены законом живой случайности..."
 
 - Вообще надо сказать, что к вычислениям я отношусь
сдержанно. Нет, конечно, все неживое, аппаратурное, вычислению, конечно,
поддается. Но вот как дело доходит до вычисления времени, начинаются
разночтения. Потому что никто еще не доказал, что время неживое. А вдруг
одна сторона времени именно в том и состоит, что она - живая реальность. И
вот уже Эйнштейн доказал, что время относительно. Относительно чего?
Относительно какой-то другой реальности?
 - У нас дома два будильника - у меня и у жены. Вот сын
приходит и говорит, что мамин будильник лучше. Я говорю: "Чем?" А сын
говорит: "Он быстрее ходит".
 - Для нормального вычислителя "быстрей" - это просто
мамин будильник торопится, спешит и, значит, неправильный. А почему
неправильный? Почему, собственно? Вот сын считает, что так лучше, когда
часы спешат. И я не могу утверждать, что прав я, а не он. Сомневаюсь, что и
кто-нибудь другой может.
 - Просто мы с сыном измеряем разные стороны времени. Я
измеряю его неживые признаки: ну, скажем, когда придет следующая электричка
(потому что я знаю расписание). А она неживая, электричка. А сын измеряет
живую сторону времени, всю заполненную непредсказуемыми живыми толчками
случайностей. По тем же часам сын изучает человеческий фактор, а я работаю
с аппаратурой. Вот и получается смешно.
 - Мне уже стало хорошо жить. Надежда, надежда, реальная
надежда.
 - Потому что если лекция права, то мы появились на свет
как последствия миллионно - или миллиарднолетнего творческого акта всей
Вселенной, и у нее хватило на это пороха. Значит, у нее хватит творческой
активности самой выпутаться из собственной антропогенной погибели. Да, это
обнадеживало. Но так как ко Вселенной принадлежал и я сам, живая пылинка
Вселенной, то я и стал выбирать и думать, что же я могу предложить для
того, чтобы это избавление случилось реально?
 - Из кого состояла Вселенная? Моя. По крайней мере,
Вселенная этого романа? Из Тони, грандиозного сына, ну и еще нескольких
человек. Я не помнил, сколько миллиардов людей населяют Землю. Неужели я
хотел придумать способ их изменить, если миллиарднолетняя Вселенная сделала
их такими, а не другими. Конечно, нет. Кто я такой, чтобы менять людей,
если я слишком люблю тех, которые уже есть. Но я мог повлиять на их
повадки. И пустить их энергию в мирных целях.
 - Пришел сын и сказал:
- Ты мне отдаешь последнюю конфету "Птичье молоко"? Чтобы попить с ней чай?
Я с ней никогда не пил чай.
 - Я говорю:
- Конечно.
- Тогда я у тебя здесь полежу...
 - Спрашиваю:
- А почему ты на диване не можешь полежать?
 - Он заявил:
- Здесь уютней.
 - Я ему говорю:
- Ты знаешь, кто ты?
- Кто? - спросил он.
- Ты молодой нахал.
- Почему? - справедливо спросил он.
- Потому что ты пользуешься своим преимуществом. Ты знаешь, какое у тебя
преимущество?
- Какое?
- То, что я люблю тебя. И ты мне не даешь работать.
- А ты скажи волшебное слово,- сказал он.
- А-а-а, пожалуйста. Топай отсюда.
 - А он мне шепотом сказал:
- Посиди здесь подольше...
 - И я вспомнил, что он меня предупреждал еще раньше:
- Если ты хочешь, чтобы я тебе не мешал работать - попроси мешать тебе
работать. А я сделаю наоборот...
 - Как же я мог забыть?
 - Очевидно, все люди делятся на тех, которых просят, а
они делают наоборот, и на тех, которые делают, если их о чем-то попросишь.
Сын был мужчина. И было похоже, что он сделает наоборот, если его о
чем-нибудь попросишь. Я так и сказал. Сын встал и, деланно сгорбясь, ушел,
чтобы не мешать мне работать.
 - И я продолжил пересматривать ценности, одновременно
вспоминая, а что я смогу предложить сам? Позитивного?
 - С того момента, как я стал переписываться с Пушкиным,
я понял, что надо пересматривать некоторые ценности в отношении и его...
жизненного происшествия. Не самого Пушкина, а того, что с ним сделали.
 - Я, конечно, слышал песню, которую пела, кажется,
Пахоменко, в которой речь шла о мужчинах. И в ней говорилось о том, что
"мужчины, мужчины, мужчины к барьеру вели подлецов". Как я понял, речь шла
о восстановлении дуэлей. Песня была хорошая и захватывала. Но и она была не
универсальна, потому что я к тому времени прочел книжку о дуэли Пушкина,
кажется, Ивана Рахилло. И там было рассказано, как Иван Рахилло и его
друзья усомнились в одном факте пушкинской дуэли, а именно в том, что
Дантеса якобы спасла пуговица от мундира, в которую попала пушкинская пуля,
потому что у писателя Ивана Рахилло появились какие-то данные о том, что
Дантес заказывал стальные латы, где-то на Севере.
 - Они провели следственный эксперимент. Взяли дуэльный
пистолет пушкинских времен, зарядили его порохом пушкинских времен и
вложили пулю пушкинских времен. Зажали пистолет в тиски и поставили манекен
в мундире пушкинских времен на расстоянии метров двадцати, что ли... И
произвели выстрел пушкинских времен по дантесовой пуговице, но без лат, и
пуля попала в пуговицу и пробила весь манекен вместе с пуговицей...
 - Вот ведь как пуговица спасла Дантеса! Вот какие дела!
И я усомнился в формуле - "мужчины, мужчины, мужчины к барьеру вели
подлецов", потому что в этой формуле было непонятно, кто кого вел? И
выходило после этого следственного эксперимента, что мужчин-то как раз к
барьеру вели именно подлецы.
 - То есть, даже самого Пушкина, основоположника всей
литературы нынешних времен, просто элементарно облапошили или, как говорят
в коммуналках о дуэлях, которые отменены, Пушкина "сделали". И это теперь
уже не являлось ценностью. Ведь теперь как? Когда один другому скажет: "Ты
- подлец". Другой ответит: "Нет, ты..." В любой коммуналке так. Но вся
коммуналка жива.
 -  - ...И тут я вышел на балкон и
увидел, что снег грязный: он был покрыт накопившейся копотью и явно таял. И
значит Вселенная сама имеет шансы выпутаться, если она организовала все это.
 - А лично я мог предложить изготовление мясной пищи не
из живых существ, умерших естественной смертью, и не из живых существ,
специально разводимых и забиваемых на бойнях, а изготавливать мясную пищу
из саморазвивающихся клеток, прямо в бочках, как грибы. Не все ли равно, из
чего делать "каклеты"?
 - Еще я мог предложить фактический вечный двигатель, на
который в реальной жизни никто не обратил внимание, но его чертеж и идею
опубликовали в журнале "Студенческий меридиан". И вот уже начали поступать
письма. И оказалось, что идея теплового насоса, как его называли, не моя и
не нова. (И хрен с тем, чья она: лишь бы он был осуществлен.) И ссылались
на патенты и профессора, который этим занимается.
 - Еще остались следы индейской цивилизации: кукуруза,
картошка и помидоры (фактически все огородные плоды), и, значит, вставал
вопрос о способе приготовления земли, которую теперь пахали чуть ли не
танками, потому что основными злаками были пшеница и рожь, а огородные
культуры индейцами возделывались при помощи заостренной палки. И я уже
придумал барабан с длинными шипами, который надо было катить по полю. И
полые шипы, заменяя палку, втыкали бы в нетронутую землю зерна огородных
культур. Это было кое-что. А остальное должны были сделать другие.
 - И тут пришла Тоня, окрыленная своим успехом в
эстрадной музыке.
- Слушай,- говорит она,- приятель моего мужа, ученый человек, сказал мне,
что все персонажи в твоих книжках - выдуманные и что это ты сам и есть. Это
правда?
- В гоголевском смысле - правда,- возразил я.
- Как это - в гоголевском смысле?
- Когда его спросили, кто такие его персонажи, он сказал, что не только
Ноздрев, но и Коробочка - это он сам.
- Смеешься? - спросила она.
- Ага,- ответил я.- А что? Смех - это правда, высказанная не вовремя.
- Не задуривай меня,- сказала она.- Получается, что литература - это
брехня...
- Наоборот, - возразил я. - Литература - это правда, высказанная под видом
брехни.
- Зачем так? Так сложно? - спросила она.
- А как? Как по-другому с жульем разговаривать? Которое заперлось в
магазине на воровство?
- Ваще-то, так...- сказала она.- Я вот читала твой роман про Сапожникова.
Убедительно.
- Вот это - главное.- сказал я.
- Там сказано, что рак можно лечить резонансом...
- Чего-чего? - спросил я. - Или я неправильно говорю?
- Правильно,- сказал я.- Откуда ты знаешь слова?
- Сегодня все знают все слова.
- Тоже правильно. А на хрена тебе читать книжки?
- Для самообразования.- сказала она.- Я подковываюсь.
- Тоня,- я говорю,- а ты способна позволить, чтоб тебя обворовали?
- Если соображу - то не способна.
- А если оттого, что тебя обворуют, будет спасена куча людей? И дети?
 - Она посмотрела на моего сына, подумала и сказала:
- Ваще-то, это дело другое...
- Вот и я так думаю,- говорю.- Вообще-то это не страшно.- говорю.- Даже
Америку, и ту украли.
- Как это?
- Ее открыл Колумб, а назвали Америкой по имени Америго Веспуччи.
- Я не знала,- сказала Тоня.
- Ну мало ли...- сказал я.
- А куда ты клонишь?
- Сейчас скажу...- И я приосанился. Так я лучше выглядел. Прическа, правда,
была не то "нас бомбили - я спаслася". не то "без слез не взглянешь". Но
так утверждала моя жена, а я ей не верил в этом вопросе.
- Тоня,- я говорю.- знаешь, почему теперь пет такой болезни, как оспа?
- Знаю,- отвечает,- так ведь прививки...
- Ну правильно, а кто их изобрел?
- А мне почем знать? А я говорю:
- Считается, что их изобрел английский врач Дженнер.
- Ну и что?
- А то, что он не изобрел, а взял наблюдение одной бабки, которая заметила,
что коровы, которые переболели оспой и остались живы, заражают других
коров, и те после этого не болеют вовсе.
- У какой бабки? Как фамилия?
- Фамилии история не сохранила.
- Ну и что? - сказала Тоня.
- История не сохранила, а люди перестали болеть. Так что люди перестали
болеть не от профессора Дженнера, а от безымянной бабки. Как ты считаешь,
кто кого облапошил?
- Понятно, - сказала Тоня. - Не пойму, куды ты клонишь.
- Вот куда,- говорю.- Когда я додумался, что рак. раковые клетки можно бить
резонансом...
- Так ведь не ты додумался, а Сапожников?..
- А не все одно?.. Я разговаривал с онкологом. Когда я растолковал ему, что
к чему, я увидал, что он понял. Ну что, будете этим заниматься? - спросил
я. А он мне знаешь что ответил?
- Нет...
- Все правильно... Но наука пошла другим путем.
Я ему говорю:
- Какой путь... какой путь? А вы что, сами-то, застрахованы? А мать ваша
застрахована? От рака? Он ничего не ответил и перевел разговор.
- Вот сука,- сказала Тоня.
- Но рак более или менее далекая перспектива, но вот сейчас появилась
болезнь - СПИД, и в Нью-Йорке уже эпидемия, и к нам просочилась... А
способ-то тот же самый. Бить резонансом не раковую клетку, а вирус СПИДа.
Раз он вирус, значит он живой; значит и у него есть спектр излучения. И
если подобрать к нему резонанс, то можно резонансом вирус бить, остальные
клетки просто не трогать... Тоня, ты хотела бы спасти мир?
- От эпидемии?
- Не только от эпидемии. Достоевский утверждал, что мир спасет красота.
- А что? - сказала Тоня.- Шикарно было бы.
- Я почему-то верю, что теперь у тебя все получится. А если твою фамилию
никто не узнает?
- А на хрена мне?
- Тогда подкинь эту идею своему профессору. Если он поверит, поверят и
другие.
- Почему?
- Потому что он открытие припишет себе. Вот поверят ли только...
Сомневаюсь...
- А ты не сомневайся! - сказала Тоня.- Сделаю разрез повыше - поверят.
- Тоня, тебе цепы нет,- сказал я.
- А я знаю,- сказала она.
 
 - Все сходилось. За исключением нескольких деталей все
сходилось. Но окончательно все сошлось однажды на улице. Я встретил
Апостола из киногруппы, который, как и я, любил песню о Прасковье.
 - Была весна. Снег в городе почти стаял. Зима кончалась,
и на балконах и карнизах хлопотали необразованные воробьи, такие пушистые
маленькие динозавры, которых тоже пытались истребить (хотя и не у нас) на
основании научных методов своего времени; но вот они живы и подтверждают
одно наблюдение, сделанное юмористом на вечере смеха. И это наблюдение
настолько важное, что его стоит привести здесь. К сожалению, не помню
фамилии автора. Он сказал, что "редких животных записывают в Красную книгу,
а часто встречающихся животных - в Книгу о вкусной и здоровой пище".
 - Я увидел, что киноапостол идет хмурый. Я
поинтересовался - в чем дело? Он сказал, что Тоня меня несет.
- За что? - в свою очередь спросил я.
- Ей передали, что ты против того, чтоб она играла роль в твоем сценарии.
- Кто передал?
- Да режиссер... Как его?..
- Ефим Палихмахтер?
- Он.
- Он ничего не понял,- сказал я.- Он добивается от Тони, чтоб она сыграла
Образ; я ему объяснил, что это невозможно. Потому что Образ нельзя
сфотографировать. Нарисовать можно, в мультипликации, а сфотографировать в
игровом кино - нельзя. Образ - он как сон; как его сфотографируешь?
- А как же ты говоришь, что у актрисы Удовиченко получается...
- Ну,- говорю,- Удовиченко - это гений. А гений это тот, кто видит сны
других людей. Удовиченко и играет.
- Вот видишь,- сказал он,- видишь...
- Что - видишь? - говорю.- Она эти сны играет. Как дети играют,- говорю,-
капризно и весело. А этому как научишься?
- Ах ты Палихмахтер! - сказал Апостол.
- Такой фамилии тоже нет. Я его выдумал. Я всегда выдумываю, когда
вспоминаю слово "степь".
- Степь? - удивился он.
- А-а-а! - говорю. И рассказал ему то, что вы прочли. В самом начале. И я
первый раз рассказал другому человеку то, что никому не рассказывал про
степь. Не рассказывал потому, что первый раз, фактически только сейчас,
додумался до того, что же там было на самом деле, в этой степи. А там был
степняк на лошади, который смотрел на эшелон. Потом приложил руку с висящей
на ней нагайкой к виску и умчался, как лодка по воде. Сколько лет прошло, а
я все думал, что бы это означало? И вот сейчас я сделал открытие.
- Какое? - спросил Апостол.
- Он хотел покрутить у виска пальцем, глядя на чокнутый эшелон, но ему
мешала висевшая на руке нагайка.
- Не может быть,- сказал Апостол.
- Фома неверующий, - сказал я, - Впрочем, это случалось и с апостолами.
- Кстати, - поинтересовался он. - Как там было у апостолов?
- Апостола Фому прозвали неверующим за то, что он не поверил своим глазам и
вложил персты свои в раны сошедшего с креста Иисуса.
- А что? - сказал Апостол. - Сейчас проверим.
 - По улице шла Тоня, "модная девчонка", в зимней
лохматой куртке и юбке, которая была макси, но имела сзади разрез до самого
до "ура". В разрезе все время мелькали ее ноги в колготках. Апостол догнал
ее, протянул руку и сунул в заготовленный разрез. Визгу особенного не было.
Но все удивились такому простому выходу из совершенно явного призыва. Тоня
обернулась с улыбкой и быстро начала читать стихи о духовной жизни и
стройности мира.
 - Все сходилось. Не хватало только подтверждения моей
мысли о сказке, что в основе самых мощных последствий лежит сказка о
чьем-то забытом личном уникальном опыте, который вдруг вспоминают, когда у
всех подперло.
 - Представьте, тут же подтвердилось и это.
 - По улице мчалась машина, которую вел Ефим Палихмахтер.
А рядом сидел муж Тони с возбужденными глазами. Когда Тоню спрашивали, кто
ее муж, она отвечала: "Работник интеллектуального труда", потому что не
знала, что это такое. Но поскольку и я не знаю, что это такое, то оставим
все как есть.
 - Машина догнала нас как раз тогда, когда Апостол вынул
руку. Хотя успел подтвердить, что красота явно начала работу по спасению
мира.
 - Теперь осталось только подтвердить мою оригинальную
мысль о сказке.
- А знаете... - начал работник интеллектуального труда, - а ведь я совершил
великое открытие.
- Какое? - живо поинтересовался я.
- Я открыл, что все персонажи ваших произведений - вымышленные.
- Ну и что? - спросил я грубо и увидел торжествующее лицо Ефима
Палихмахтера.
 - Было понятно, кто рассказал ему об этом. Я было хотел
сказать "работнику", что Ефим Палихмахтер тоже выдуманное лицо, но пожалел
их обоих. Меня интересовало открытие.
- Ну и что? - сказал я. - Гоголь тоже утверждал, что ...
- Знаю-знаю, - сказал "работник", - что Коробочка и Ноздрев - это он сам...
Знаю... Слыхали... Но дело в том, что Гоголь-то был, а я открыл, что вы
даже не родились.
 - И у меня отлегло.
 - Все сходилось. Сказка начала свое движение.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1043 сек.