Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Хулио Кортасар - Рассказы

Скачать Хулио Кортасар - Рассказы

     Кот  безразлично принимает ласки,  не чувствуя,  что  рука  Жанны  чуть
дрожит  и начинает остывать.  Когда пальцы, скользнув по шерсти, замирают и,
вдруг   скрючившись,   царапают   его,   кот   недовольно   мяукает,   потом
переворачивается  на спину и  выжидательно  шевелит лапами,  это  всегда так
смешит Жанну, но теперь  она молчит, рука лежит неподвижно рядом  с котом, и
только один палец  ее зарывается в его мех, коротко  гладит и снова замирает
между его теплым боком и тюбиком от  таблеток, подкатившимся почти вплотную.
С мечом, торчащим  среди живота,  когда боль превращается в пламя ненависти,
вся его  гаснущая сила собирается в руке, которая  вонзает  трезубец в спину
лежащего  ничком противника.  Он  падает  на  тело  Марка  и  в  конвульсиях
откатывается в сторону; Марк медленно шевелит рукой, приколотой к песку, как
огромное блестящее насекомое.
     "Не  часто  бывает, - говорит проконсул, поворачиваясь к Ирене, - чтобы
столь опытные гладиаторы  убили  один другого.  Мы можем  поздравить  себя с
редким зрелищем. Сегодня же вечером я напишу о том брату, чтобы хоть немного
скрасить его тоскливую супружескую жизнь".
     Ирена видит  движение Марковой руки,  медленное,  бесполезное движение,
как будто он хочет вырвать из спины длинный  трезубец. Она представляет себе
проконсула, голого, на песке, с этим же трезубцем, по древко впившимся в его
тело.  Но  проконсул  не  шевельнет   рукой:  движением,  полным  последнего
достоинства; он будет бить ногами  и  визжать, как заяц, и просить пощады  у
негодующей  публики.  Приняв  руку, протянутую мужем, она  встает,  еще  раз
подчиняясь ему; рука на арене перестала шевелиться, единственное, что теперь
остается,  -  это  улыбаться,  искать  спасения   в  уловках  разума.  Коту,
по-видимому, не нравится неподвижность Жанны, он продолжает лежать на спине,
ожидая ласки,  потом, словно  ему  мешает этот  палец  у  его  бока, гнусаво
мяукает и поворачивается, отстранившись, уже в полусне, забыв обо всем.
     "Прости, что я зашла в такое время, - говорит  Соня.  - Я  увидела твою
машину  у  дверей  и не  устояла перед искушением.  Она позвонила тебе, да?"
Ролан ищет сигарету. "Ты поступила плохо, - говорит он. - Считается, что это
мужское  дело, в конце концов я  был с Жанной больше двух лет, и она славная
девочка". - "Да, но удовольствие, - отвечает Соня, наливая себе коньяку. - Я
никогда не могла простить ей ее наивность, это просто выводило меня из себя.
Представь,  она начала смеяться,  уверенная, что  я шучу".  Ролан смотрит на
телефон, думает о муравье. Теперь Жанна позвонит  еще раз, и будет неудобно,
потому что Соня села рядом и  гладит его волосы, листая литературный журнал,
точно ища картинки, "Ты поступила  плохо", - повторяет Ролан, привлекая Соню
к себе. "Зайдя в это время?" - смеется Соня,  уступая рукам, которые неловко
нащупывают первую  застежку.  Лиловое  покрывало окутывает плечи Ирены,  она
стоит спиной к арене, пока проконсул в последний раз приветствует публику. К
овациям уже примешивается шум движущейся  толпы, торопливые  перебежки  тех,
кто хочет опередить других и спуститься в нижние  галереи.  Ирена знает, что
рабы  тащат  по песку трупы,  и  не  оборачивается, ей  приятно думать,  что
проконсул  принял  приглашение  Ликаса поужинать у него  в доме,  на  берегу
озера, где  ночной  воздух поможет забыть ей запах черни и последние  крики,
медленное  движение руки,  словно  ласкающей песок.  Забыть  нетрудно,  хотя
проконсул и  преследует  ее напоминаниями  о  прошлом,  которое не дает  ему
покоя.  Ничего, когда-нибудь Ирена  найдет способ тоже заставить  его забыть
обо  всем и навсегда, да так, что люди подумают, будто он просто  умер. "Вот
посмотришь, что выдумал наш повар, - говорит жена Ликаса.  - Он вернул моему
мужу аппетит,  а уж  ночью..." Ликас  смеется и приветствует друзей, ожидая,
когда проконсул двинется  к выходу, после последнего  приветственного жеста,
но тот не торопится, словно ему приятно смотреть на арену, где подцепляют на
крюки и уволакивают трупы.
     "Я так счастлива", - говорит Соня, прижимаясь щекой к груди полусонного
Ролана. "Не говори так, - бормочет Ролан. - Всегда думаешь,  что это простая
любезность".  - "Ты мне  не  веришь?"  - улыбается  Соня. "Верю, но  не надо
говорить  это сейчас. Давай  лучше закурим". Он  шарит по  низкому  столику,
находит сигареты, вставляет одну в губы Сони, приближает лицо,  зажигает обе
одновременно. Они едва смотрят друг на друга, их  уже  сморил  сон,  и Ролан
машет  спичкой и  кладет ее  на  столик,  где должна  быть пепельница.  Соня
засыпает первая, и он очень осторожно вынимает сигарету из ее рта, соединяет
со своей и  оставляет  на  столике, соскальзывая  в  тепло  Сониного тела, в
тяжелый, без сновидений сон.  Газовая  косынка, медленно сворачиваясь, горит
без огня на краю пепельницы и падает на ковер рядом с кучей одежды и  рюмкой
коньяка. Часть публики кричит и скапливается на  нижних  ступенях; проконсул
заканчивает  приветствие  и делает  знак  страже расчистить  проход.  Ликас,
первым поняв в чем  дело, указывает ему на дальнюю часть старого матерчатого
навеса,  который рвется  у  них  на глазах  и  дождем искр  осыпает публику,
суматошно толпящуюся  у выходов. Выкрикнув  приказ,  проконсул  подталкивает
Ирену, неподвижно стоящую спиной к  нему. "Скорее, пока они не забили нижнюю
галерею", -  кричит  Ликас,  бросаясь  вперед,  обгоняя  жену. Ирена  первая
почувствовала запах кипящего  масла: загорелись  подземные  кладовые;  сзади
навес  падает  на  спины  тех, кто отчаянно пытается  пробиться сквозь  гущу
сгрудившихся людей, запрудивших  слишком тесные  галереи.  Многие,  десятки,
сотни выскакивают  на арену и мечутся, ища другие выходы,  но  дым  горящего
масла  застилает глаза,  клочок ткани  парит  у  границы  огня  и падает  на
проконсула,  прежде   чем  он  успевает  укрыться   в  проходе,   ведущем  к
императорской  галерее. Ирена оборачивается на его крик и сбрасывает с  него
обугленную  ткань,  аккуратно взяв ее двумя пальцами. "Мы не сможем выйти, -
говорит она. - Они столпились внизу,  как  животные".  Тут Соня вскрикивает,
стараясь высвободиться из пламенного  объятия,  обжигающего ее  во сне, и ее
первый крик смешивается с  криком Ролана, который тщетно пытается подняться,
задыхаясь в черном дыму. Они еще кричат, все слабее и слабее, когда пожарная
машина на всем  ходу влетает  на  улицу, забитую зеваками. "Десятый  этаж, -
говорит лейтенант. - Будет тяжело, дует северный ветер. Ну, пошли".
 
     Примечания
 
     Проконсул - наместник провинции в Древнем Риме.
     Массилия - современный  Марсель. Город основан греками около  600 г. до
Р. X.; завоеван римлянами в I веке до Р. X.
     Нубиец - житель, уроженец Нубии (исторической области, расположенной на
берегах Нила).
     Тракиец  (фракиец) - житель, уроженец Фракии  (исторической  области на
северо-востоке Балканского полуострова).
 
 
 
    Хулио Кортасар.
    Инструкция для Джона Хауэлла
 
 
  Из сборника "Все огни-огонь" ("Todos los fuegos el fuego").
  Перевод с испанского В.Спасской, 1999г.
  Примечания В.Андреев, 1999г.
  Источник: Хулио Кортасар "Истории хронопов и фамов",  "Амфора", СПб, 1999г.
  OCR: Олег Лашин, oleg_409@mail.ru, 30 марта 2001
 
 
                                                Питеру Бруку
 
     Думая об этом позже - на улице, на загородной прогулке, - можно было бы
счесть все  это абсурдом,  но театр  и есть пакт  с абсурдом,  действенное и
роскошно обставленное проведение  абсурда в жизнь. Райсу, который, томясь от
скуки  в осеннем Лондоне, в конце недели забрел на Олдвич  и вошел  в театр,
почти  не   глянув   в   программу,  первый  акт  пьесы   показался   весьма
посредственным;  абсурд начался  в антракте, когда  человек  в сером костюме
подошел к его  креслу и вежливо, чуть слышным голосом пригласил проследовать
за кулисы.  Не особенно удивившись,  Райс подумал,  что, наверное,  дирекция
театра   проводит  какую-нибудь  анкету,   какой-нибудь  расплывчатый  опрос
зрителей с рекламными целями. "Если  вы интересуетесь моим мнением, - сказал
Райс,  -  то первый  акт показался мне слабым,  а, к  примеру, освещение..."
Человек в  сером костюме любезно кивнул, но его рука продолжала указывать на
боковой выход,  и Райс понял,  что должен  встать и идти с ним, не заставляя
себя  упрашивать. "Я предпочел  бы чашку чаю",  -  подумал он,  спускаясь по
ступеням  в  боковой  коридор,  полу  рассеянно,  полураздраженно.  И  вдруг
неожиданно очутился перед декорацией, изображавшей библиотеку в доме средней
руки;  двое мужчин, стоявших  со скучающим видом, поздоровались с  ним  так,
словно  его появление было предусмотрено и даже неизбежно.  "Конечно же,  вы
подходите  как нельзя лучше, - сказал тот,  кто  был повыше. Второй наклонил
голову  -  он  выглядел  немым.  -  Времени у  нас  немного,  но я попытаюсь
объяснить  вашу  роль  в двух словах".  Он  говорил автоматически, как будто
исполнял  надоевшую  обязанность.  "Не  понимаю",  - сказал Райс,  делая шаг
назад. "Так  даже лучше, -  сказал высокий. - В подобных  случаях  анализ до
какой-то  степени  мешает; вот  посмотрите,  едва  только  вы  привыкнете  к
софитам,  это даже  покажется вам забавным.  Вы уже знакомы с первым  актом,
явно он вам не понравился.  Никому не нравится.  Теперь же пьеса может стать
интереснее.  Но, конечно,  это  зависит от вас". - "Надеюсь, что  она станет
интереснее, - сказал Райс, думая, что ослышался. - Однако в любом случае мне
пора возвращаться  ,в зал". Он сделал еще шаг назад и не особенно  удивился,
наткнувшись на человека  в сером костюме, который напористо  преграждал  ему
путь, бормоча тихие извинения.  "Кажется, мы не поняли  друг друга, - сказал
высокий, - и  это жаль,  потому что  до начала второго акта  остается меньше
четырех минут. Прошу вас выслушать меня внимательно. Вы -  Хауэлл,  муж Эвы.
Вы уже видели, что Эва обманывает Хауэлла с  Майклом и что Хауэлл, вероятно,
понял это, хотя предпочитает молчать по еще неясным причинам. Не шевелитесь,
пожалуйста,  это  всего  лишь  парик". Но  предупреждение было,  собственно,
излишним, потому что человек в сером  костюме и немой крепко держали его под
руки, а высокая и худая девушка, внезапно оказавшаяся рядом, надевала ему на
голову  что-то  теплое.  "Вы  же  не хотите,  чтобы я  поднял крик и устроил
скандал в  театре", - сказал Райс,  пытаясь унять  дрожь  в голосе.  Высокий
пожал  плечами. "Вы этого не сделаете, -  устало сказал он. -  Это будет так
неэлегантно... Нет, я уверен, что вы так  не поступите. А потом, парик очень
вам идет, у вас тип рыжеволосого". Зная, что ему не  следует этого говорить,
Райс сказал:  "Но  я  же  не  актер".  Все,  включая  девушку, подбадривающе
улыбнулись. "Вот именно,  - сказал  высокий. - Вы прекрасно понимаете, в чем
тут разница.  Вы  - не  актер, вы - Хауэлл. Когда вы выйдете  на  сцену, Эва
будет сидеть в гостиной и писать письмо Майклу.  Вы  сделаете вид, будто  не
заметили, как  она прячет листок и пытается скрыть замешательство.  С  этого
момента  делайте  все,  что  хотите.  Очки,  Рут".  -  "Все,  что  хочу?"  -
переспросил Райс,  украдкой  пытаясь высвободить  руки, в то время  как  Рут
надевала ему очки  в черепаховой оправе. "Да, именно так", - неохотно сказал
высокий, и у Райса мелькнуло  подозрение, что  тому надоело повторять одно и
то же из вечера  в вечер.  Раздался звонок, созывающий публику, и Райс краем
глаза  уловил  движения  рабочих  по  сцене,  изменения в  свете;  Рут разом
исчезла.  Его  охватило негодование,  скорее  горькое,  чем подстегивающее к
действию; но почему-то оно все равно казалось неуместным. "Это  глупый фарс,
- сказал  он, пытаясь  освободиться, -  и я предупреждаю вас, что..." - "Мне
очень жаль, - пробормотал высокий. - Честно  говоря, я думал о вас иначе. Но
раз вы  относитесь к  этому так..." В его словах не было прямой  угрозы,  но
трое мужчин сгрудились вокруг, и надо  было или подчиниться, или вступить  в
открытую борьбу, а  Райс почувствовал, что и одно и другое в равной  степени
нелепо  или  неверно. "Выход  Хауэлла, -  сказал  высокий, указывая на узкий
проход между  кулисами. - На  сцене делайте все, что  хотите,  но нам  будет
жаль, если придется... - Он говорил любезным тоном,  не нарушая воцарившейся
в  зале тишины;  занавес поднялся, бархатисто  шурша,  и  их  обдало  теплым
воздухом.  -  Я  бы  на  вашем месте, однако, призадумался, - устало добавил
высокий. - Ну,  идите". Не толкая, но мягко двигая вперед, они проводили его
до   середины  кулис.  Райса  ослепил   сиреневый  луч;  перед  ним   лежало
пространство, казавшееся бесконечным, а слева угадывался большой провал, где
как будто  сдержанно дышал великан, - там в сущности-то и был настоящий мир,
и глаз постепенно  начинал  различать  белые манишки  и то  ли  шляпы, то ли
высокие  прически.  Он  сделал шаг-другой,  чувствуя,  что  ноги  у  него не
слушаются, и был уже готов повернуться и бегом броситься назад, но тут  Эва,
торопливо встав со  стула,  пошла  ему  навстречу  и плавно  протянула руку,
казавшуюся  в  сиреневом свете очень белой  и  длинной. Рука была ледяная, и
Райсу почудилось,  что она слегка царапнула ему ладонь.  Подчинившись ей, он
дал себя  увести  на середину сцены,  смутно выслушал  объяснения  Эвы - она
говорила  о головной боли,  о  том, что ей захотелось  побыть в  полумраке и
тишине библиотеки,  - ожидая  паузы, чтобы  выйти на просцениум  и  в  -двух
словах  сказать зрителям,  что их надувают. Но  Эва как будто ждала,  что он
сядет на диван столь же сомнительного вкуса, как  сюжет пьесы и декорации, и
Райс понял,  что смешно,  что просто  невозможно  оставаться на  ногах  в то
время, как она, снова протянув ему руку,  с усталой улыбкой опять пригласила
его  присесть. Сидя  на диване,  он явственно  различал первые ряды партера,
едва отделенные от  сцены полосой света,  который  из сиреневого  становился
желтовато-оранжевым,  но  странно,  Райсу было  легче  повернуться к  Эве  и
встретить ее взгляд, каким-то образом соединявший его с этой бессмыслицей, и
отложить  еще на  миг  единственно возможное  решение  -  если  не поддаться
безумию, не покориться этому притворству. "Какие долгие вечера этой осенью",
- сказала  Эва,  отыскивая среди книг и бумаг на низком столике  коробку  из
белого металла и предлагая ему сигарету. Механически Райс вытащил зажигалку,
с каждой секундой чувствуя себя все смешнее в парике и в очках; но привычный
ритуал - вот ты  закуриваешь,  вот вдыхаешь  первые клубы дыма - был как  бы
передышкой,  позволил   ему   усесться  поудобнее,   расслабить   невыносимо
напряженное тело  под взглядами холодных невидимых созвездий. Он слышал свои
ответы на фразы Эвы, слова лились одно  за другим почти без усилий, и притом
речь не  шла ни о  чем  конкретном; диалог  строился как  карточный домик, в
котором  Эва возводила хрупкие стены, а Райс без труда перекрывал  их своими
картами,  домик рос  ввысь  в  желтовато-оранжевом  свете,  но вдруг,  после
долгого объяснения,  где  упоминались имя Майкла  ("Вы  уже видели,  что Эва
обманывает Хауэлла с Майклом")  и имена других людей и других мест, какой-то
чай, на  котором  была мать Майкла  (или  мать Эвы?), и оправданий  почти на
грани слез, Эва как бы в порыве надежды наклонилась к  Райсу, словно  хотела
обвить его руками или ждала, что он обнимет ее,  и сразу же после последнего
слова, сказанного ясным  громким  голосом, прошептала у самого  его уха: "Не
дай  им  меня  убить",  - и  тут  же  безо  всякого  перехода  снова  четко,
профессионально заговорила о том, как ей тоскливо и одиноко. Раздался стук в
дверь, находившуюся  в глубине сцены, Эва прикусила губу,  как будто  хотела
добавить еще что-то (во всяком случае, так показалось Райсу, слишком сбитому
с  толку,  чтобы отреагировать  сразу),  и  встала на ноги, чтобы  встретить
Майкла,  который  вошел   с  самодовольной  улыбкой  на   губах,  невыносимо
раздражавшей  Райса в первом акте.  Следом появилась дама в красном  платье,
затем  старый  джентльмен  - вся  сцена  вдруг  заполнилась людьми,  которые
обменивались приветствиями, цветами,  новостями. Райс пожал  протянутые  ему
руки  и как можно скорее сел на диван, укрывшись от происходящего  за  новой
сигаретой; теперь действие, по всей видимости, могло обходиться без  него, и
публика с удовлетворенным перешептыванием встречала блестящие диалоги Майкла
с  характерными  актерами,  в  то  время  как Эва  занималась чаем  и давала
указания слуге. Быть может, настал как  раз подходящий миг, чтобы  подойти к
краю  сцены,  уронить  сигарету, растоптать ее  ногой  и  начать: "Уважаемая
публика..."  Но,  пожалуй, было  бы  элегантнее  ("Не  дай  им меня  убить")
подождать,  пока  опустится  занавес,  и  тогда, быстро  бросившись  вперед,
раскрыть  мошенничество.  Во  всем  этом  был  некий  церемониал,  следовать
которому казалось  несложно; ожидая своего часа,  Райс поддержал разговор со
старым  джентльменом, принял от  Эвы чашку чаю - она подала  чашку не глядя,
словно  знала,  что за  ней следят  Майкл и дама в  красном. Надо было  лишь
выстоять,  не впадать в отчаяние от  тягучего, бесконечного напряжения, быть
сильнее, чем нелепый  сговор тех, кто  пытался превратить его в  марионетку.
Было уже  совсем просто  заметить,  как  обращенные  к нему фразы  (иногда -
Майкла, иногда дамы  в красном, но Эвы - теперь - почти никогда) заключали в
себе нужный  ответ; пусть марионетка отвечает  то,  что ей предлагают, пьеса
продолжается.  Райс подумал,  что,  имей  он  чуть  побольше времени,  чтобы
разобраться  в ситуации, было бы забавно отвечать наоборот и ставить актеров
в  тупик;  но этого  ему  не  позволят, так называемая свобода  действий  не
оставляла  иной возможности,  кроме  скандала,  открытого мятежа. "Не дай им
меня убить", - сказала Эва; каким-то  образом, столь же абсурдным,  как  все
остальное,  Райс  чувствовал, что лучше подождать.  Вслед за сентенциозной и
горькой репликой дамы в красном упал занавес, и Райсу показалось, что актеры
вдруг  спустились   с   невидимой  ступени;  они   словно  съежились,  стали
безразличными  (Майкл  пожал плечами, повернулся  спиной  и  зашагал прочь в
глубь сцены), уходили  за кулисы,  не  глядя друг на друга, но Райс заметил,
что  Эва повернула голову  в его  сторону,  пока  дама  в красном  и  старый
джентльмен любезно вели ее под руки к правой кулисе. Он  подумал  было пойти
за  ней,  в его голове промелькнуло смутное видение: артистическая  уборная,
разговор наедине. "Великолепно, - сказал высокий человек, похлопывая его  по
плечу.  -  Очень хорошо, в  самом  деле,  вы делали  все  превосходно. -  Он
указывал на занавес, из-за которого долетали последние хлопки. -  Им вправду
понравилось.  Пойдемте  выпьем по глотку".  Двое других  мужчин,  приветливо
улыбаясь,  стояли неподалеку, и Райс отказался от мысли последовать за Эвой.
Высокий  открыл  дверь  в конце первого коридора,  и  они вошли  в небольшую
комнату,  где  были  старые  кресла,  шкаф,  уже  початая  бутылка  виски  и
чудеснейшие  стаканы резного хрусталя. "У вас  все получилось превосходно, -
настаивал высокий,  пока  все рассаживались вокруг Райса. - Немного льда, не
правда  ли?  Конечно,  любой выйдет  оттуда с пересохшим горлом". Человек  в
сером  костюме, предупреждая отказ  Райса, протянул ему почти полный стакан.
"Третий акт труднее,  но в  то же время  занимательнее для Хауэлла, - сказал
высокий.  - Вы  уже видели,  как  они открывают  свои  карты.  - Быстро, без
обиняков он принялся объяснять дальнейший ход действия. - В какой-то степени
вы усложнили дело,  - сказал он.  - Я никогда  не мог  предположить, что  вы
поведете себя так пассивно с вашей женой: я бы реагировал иначе". - "Как?" -
сухо спросил Райс. "Ну нет, дорогой друг, нельзя задавать такие вопросы. Мое
мнение может повлиять на ваше собственное решение, ведь  у вас уже  сложился
определенный план действий. Или нет? - Райс промолчал,  и он добавил: - Если
я   вам  это  говорю,  так   именно  потому,  что  здесь   не  нужно   иметь
предварительных планов.  Все вышло слишком хорошо, чтобы  рисковать,  не  то
можно загубить  остальное".  Райс отпил  большой глоток виски.  "И однако вы
сказали,  что во  втором акте я могу делать все, что захочу",  - заметил он.
Человек  в  сером костюме засмеялся,  но высокий  посмотрел на  него,  и тот
сделал быстрый извинительный жест. "У приключения или случайности - назовите
это,  как  вам нравится,  -  всегда есть  свои  границы, - сказал высокий. -
Теперь, прошу вас, внимательно прислушайтесь к моим указаниям, - разумеется,
в  деталях вам предоставлена полная  свобода". Повернув  правую руку ладонью
вверх,  он пристально поглядел на нее и несколько  раз коснулся указательным
пальцем  левой. Между  двумя  глотками  (ему  опять  наполнили  стакан) Райс
выслушал инструкции  для Джона Хауэлла. Поддерживаемый алкоголем и  каким-то
новым  чувством - он точно  медленно приходил в  себя  и наполнялся при этом
холодной яростью, - он без труда вник в смысл инструкций, в  сюжетные  ходы,
которые должны были привести к  кризису в  последнем акте. "Надеюсь, вам все
ясно", - сказал высокий, очертив  пальцем  круг  на раскрытой ладони. "Очень
ясно, - сказал Райс, вставая,  - но кроме того, мне хотелось бы знать, можно
ли в  четвертом акте..." -  "Все в  свое время,  дорогой друг, - прервал его
высокий. -  В следующем  антракте  мы  вернемся  к этой  теме,  но теперь  я
предлагаю  вам  сосредоточиться исключительно  на  третьем действии.  Ах да,
выходной костюм,  пожалуйста". Райс почувствовал, что немой расстегивает ему
пиджак; человек в  сером костюме достал из шкафа тройку из твида и перчатки;
Райс  автоматически  переоделся  под одобрительными  взглядами  всех  троих.
Высокий уже открыл дверь и ждал его; вдали слышался звонок. "Как мне жарко в
этом проклятом  парике", - подумал  Райс,  одним  глотком приканчивая виски.
Почти  сразу  же,  не  противясь  любезному  нажиму  руки на его локоть,  он
оказался  среди новых  декораций. "Нет, еще  рано,  - сказал  высокий позади
него.  -  Помните, что  в  парке  прохладно.  Быть  может, вам лучше поднять
воротник пиджака... Ну, ваш выход". Встав  со скамьи  у края, дорожки, Майкл
шагнул  ему навстречу,  приветствуя  его  какой-то шуткой.  Райсу  следовало
ответить с полным безразличием и  поддерживать разговор о  прелестях осени в
Риджент-парке  вплоть  до  появления Эвы  и дамы  в красном,  которые придут
кормить  лебедей. Впервые  -  и  это удивило его  самого почти так  же,  как
остальных,  -  Райс  повысил  голос,  отпустив  колкий  намек,  по-видимому,
оцепенелой  публике,  и  заставил Майкла  перейти к  обороне,  прибегнуть  в
поисках выхода к самым очевидным уловкам своего ремесла.  Резко отвернувшись
от него, как бы укрываясь  от  ветра,  Райс начал закуривать и  поверх очков
бросил  взгляд  за кулисы,  на  троих  мужчин;  рука  высокого взметнулась в
угрожающем  жесте.  Райс рассмеялся  сквозь зубы  (наверное,  он был немного
пьян, а кроме того, веселился от  души, взмах руки показался ему чрезвычайно
забавным), повернулся к Майклу и положил руку ему на плечо. "В парках видишь
много занятного, -  сказал он.  - Право,  я не понимаю,  как это, находясь в
лондонском  парке, можно  тратить время на лебедей  и  любовников".  Публика
засмеялась  громче, чем  Майкл, которого в эту  минуту очень  заинтересовало
появление  Эвы  и  дамы в  красном. Уже не  колеблясь, Райс  двинулся против
течения,  понемногу нарушая полученные инструкции,  яростно  и  бессмысленно
сражаясь с искуснейшими актерами, которые изо всех сил старались вернуть его
в роль, и иногда им  это удавалось,  но  он снова  увертывался, чтобы как-то
помочь Эве, толком не зная почему, но  повторяя себе (при этом он давился от
смеха, наверное, тут виновато виски), что все изменения, вносимые им сейчас,
неизбежно должны повернуть по-иному последний акт ("Не дай им  меня убить").
И  другие,  очевидно,  разгадали  его  намерения,  потому  что  стоило  лишь
взглянуть поверх  очков в сторону  левой  кулисы, чтобы заметить, как гневно
жестикулировал высокий;  все на сцене и вне ее  боролись против  него и Эвы,
вставали между ними,  чтобы  они  не  могли перекинуться  словом, чтобы  она
ничего ему не сказала, и вот уже  входил старый  джентльмен  в сопровождении
мрачного шофера,  действие как будто замедлилось (Райс вспомнил  инструкции:
пауза,  потом  разговор о  покупке акций,  разоблачительная  реплика дамы  в
красном и занавес), и  в этот  миг, когда Майкл и  дама в красном непременно
должны были отойти в сторону, чтобы  старый джентльмен мог заговорить с Эвой
и Хауэллом  о  биржевой операции  (вот  уж поистине  в  этой пьесе ничего не
упустили), мысль  еще  чуточку затруднить действие  наполнила  Райса  чем-то
похожим на  счастье. Жестом, показывающим, какое  глубокое презрение внушают
ему рискованные аферы, он подхватил Эву под руку, ловко обошел разъяренного,
но улыбающегося джентльмена, повел ее  по дорожке,  слыша  за  спиной лавину
остроумных замечаний, никак его не касавшихся, придуманных исключительно для
публики, зато Эва была рядом, зато легкое дыхание на секунду овеяло его щеку
и ее настоящий голос прошептал еле слышно: "Останься со мной  до конца",  но
шепот  прервался  ее  инстинктивным  движением,  сработала  профессиональная
привычка,  которая  заставила  ее   ответить  на  вопрос  дамы   в  красном,
разворачивая  Хауэлла  так, чтобы  разоблачительные слова  были брошены  ему
прямо в  лицо.  Безо всякой  паузы,  не давая  ему ни секунды, чтобы  как-то
свернуть дальнейшее действие с пути, открытого  этими словами, перед глазами
Райса упал занавес. "Глупец", - сказала дама  в  красном. "Идите,  Флора", -
приказал высокий, стоя вплотную к довольному,  улыбающемуся Райсу. "Глупец",
- повторила  дама в  красном, хватая  Эву за локоть,  -  та  стояла  опустив
голову, чуждая всему происходящему.  Толчок указал Райсу дорогу, но  его все
равно распирало от счастья, "Глупец", - в свою очередь сказал высокий. Новый
толчок в голову был весьма чувствителен,  но Райс  сам снял очки и подал  их
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1338 сек.