Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Хулио Кортасар - Рассказы

Скачать Хулио Кортасар - Рассказы

     Уже  никто не вел счет метрам,  на которые они продвинулись в эти  дни.
Девушка  из  "дофина"  полагала  - на  восемьдесят или  двести;  инженер был
настроен менее оптимистически,  но развлекался тем, что продлевал и усложнял
подсчеты своей  соседки  и  время от  времени  делал  попытки  отбить  ее  у
торгового агента из "DKW", который ухаживал за ней на свой, профессиональный
лад. В тот же  вечер молодой  человек, которому поручили "флориду", пришел к
Таунусу и  сообщил, что владелец "форда-меркури" предлагает воду  по дорогой
цене.  Таунус отказался, но к  вечеру  монахиня попросила  у инженера глоток
воды для старушки из "ситроена", которая  мучилась, но не жаловалась; муж не
выпускал ее руки, и монахини, и девушка  из "дофина" по очереди ухаживали за
ней.  Оставалось пол-литра воды, и  женщины предназначили ее для  старушки и
дамы из "болье". В ту же ночь Таунус заплатил из своего кармана за два литра
воды;  Форд Меркури пообещал на следующий  день достать  еще,  но за двойную
цену.
     Собраться и поговорить  обо всем было  трудно, - стоял такой холод, что
никто не  выходил из машины, кроме как по неотложной нужде. Батарейки начали
разряжаться, и нельзя было надолго включать отопление; Таунус решил, что два
наиболее  комфортабельных автомобиля нужно  выделить  на  всякий  случай для
больных.  Завернувшись в одеяла  и тряпки (ребята  из "симки" сняли  чехлы с
сидений своей машины, соорудили себе из них душегрейки  и шапки, а остальные
начали им подражать),  каждый старался по возможности реже открывать дверцы,
чтобы  сберечь  тепло. В  одну  из  таких  промозглых ночей  инженер услышал
отчаянный плач девушки из "дофина".  Понемногу, неслышно он приоткрыл дверцу
ее  машины,  нащупал  в  темноте ее  лицо и погладил мокрую  щеку. Почти без
сопротивления девушка  дала увести  себя  в  "четыреста четвертый",  инженер
помог  ей  улечься на сиденье,  укрыл  единственным одеялом и положил сверху
свой плащ. Тьма в машине, превращенной  в санитарную, была еще более густой,
ведь   стекла   были  затянуты   брезентом.   Потом   инженер  опустил   оба
солнцезащитных щитка и повесил на них свою рубашку и свитер, чтобы полностью
затемнить машину.  Перед самым рассветом девушка сказала ему на ухо, что еще
до того, как она расплакалась, ей  показалось,  что она видит далеко  справа
огни какого-то города.
     Возможно,  это  и был  город,  но из-за утреннего  тумана не  удавалось
ничего разглядеть дальше чем на  двадцать метров. Как ни удивительно, в этот
день колонна продвинулась  вперед на порядочное расстояние, может на  двести
или триста метров. И  тогда же по радио (которое  почти никто не слушал - за
исключением  Таунуса, чувствовавшего себя  обязанным быть  в  курсе событий)
передали новое сообщение;  дикторы с упоением говорили о принятии особых мер
для освобождения шоссе и ссылались на самоотверженную работу дорожных бригад
и полиции. Внезапно  одна из монахинь  начала бредить.  Пока ее приятельница
ошеломленно  смотрела  на  нее, а  девушка  из  "дофина" смачивала  ей виски
остатками  духов, монахиня говорила что-то об Армагеддоне,  о девятом дне, о
какой-то  цепи. Много позже  под снегом, который  начал падать  с полудня  и
постепенно засыпал автомашины, пришел врач. Он выразил сожаление, что нельзя
сделать  успокаивающий  укол, и  посоветовал  положить монахиню  в машину  с
хорошим  отоплением.  Таунус  поместил  ее  в  свой  автомобиль,  а  мальчик
перебрался в "каравеллу",  где  была  также  его маленькая  приятельница  из
"двести третьего"; они играли со своими  игрушечными  автомобилями  и  очень
веселились -  ведь  они  единственные не  испытывали  голода.  Весь  этот  и
следующий день  снегопад  почти  не прекращался, и, когда колонне предстояло
продвинуться  на  несколько  метров,  нужно  было  придумывать,  как  и  чем
расчистить снежные сугробы, выросшие между машинами.
     Никому   не  приходило  в  голову  удивляться,  что   продукты  и  вода
распределяются так, а  не иначе. Единственное, что  мог сделать  Таунус, это
руководить  распределением  общих  запасов и  постараться  извлечь  побольше
пользы из некоторых  обменов. Форд Меркури и еще Порш каждый вечер торговали
съестным. Таунус  и инженер взялись распределять  продукты в соответствии  с
физическим состоянием каждого. Невероятно, однако старушка из "ситроена" все
еще жила, хотя  находилась в полузабытьи, из которого  женщины старались  ее
вывести.  Дама  из "болье", страдавшая несколько дней  назад  от  тошноты  и
головокружения, благодаря похолоданию пришла в себя и больше других помогала
монахине ухаживать  за  ее  приятельницей,  по-прежнему  слабой  и несколько
одурманенной. Жены солдата и Двести  третьего опекали обоих  детей; торговый
агент из  "DKW"  -  возможно,  чтобы утешиться,  поскольку хозяйка  "дофина"
предпочла инженера,  -  часами  рассказывал  детям  сказки.  По  ночам  люди
вступали  в  другую  жизнь,  тайную и глубоко  частную;  неслышно отворялись
дверцы  машин,  чтобы впустить или выпустить  съежившийся  силуэт;  никто не
глядел на  других,  глаза  были так  же  слепы, как  сам  мрак. Под грязными
одеялами в затхлом воздухе, издававшем запах склепа и заношенного белья, эти
люди с грязными, отросшими ногтями добывали себе немного счастья. Девушка из
"дофина"   не  ошиблась:  вдалеке   сверкал  огнями  город,  они  постепенно
приближались  к  нему.  К  вечеру  молодой  человек  из  "симки",  неизменно
закутанный в обрывки драпировки  и зеленое рядно, взбирался  на  крышу своей
машины и замирал  там, словно часовой. Устав тщетно исследовать горизонт, он
озирал  в  тысячный  раз окружавшие  его  автомобили; с  некоторой  завистью
обнаруживал  Дофин  в автомобиле  Четыреста  четвертого руку,  поглаживающую
тонкую шею, завершение поцелуя. Шутки ради теперь, когда  дружба с Четыреста
четвертым  была  восстановлена, он  кричал им, что колонна  сейчас тронется;
тогда Дофин вынуждена была покидать Четыреста четвертого и пересаживаться  в
свою машину, но вскоре она возвращалась в поисках тепла, а парню из "симки",
должно быть,  так хотелось тоже  привести в свою машину какую-нибудь девушку
из другой группы, но нечего было и  думать об этом в  такой холод, да еще  с
подведенным от голода животом, не говоря уже о том, что группа, находившаяся
непосредственно  впереди них, откровенно враждовала с группой Таунуса  после
истории  с  тюбиком сгущенного молока,  и,  не считая  официальных  связей с
Фордом  Меркури  и Поршем,  с другими группами  отношения  были  практически
невозможны. И  парень из "симки" лишь досадливо вздыхал и снова занимал свой
пост, до тех пор пока снег и холод не загоняли его, дрожащего, в машину.
     Однако  холод начал слабеть, и после  дождей и  ветров,  которые довели
всех  до  состояния   крайнего   нервного  напряжения  и   осложнили  добычу
продовольствия,  наступили прохладные  солнечные дни, когда можно было выйти
из  машины,  нанести  визит  соседу,  вновь  завязать  отношения  с  другими
группами.  Главы групп  обсудили  положение, и в конце  концов было  принято
решение  помириться  с  соседями  впереди.  О  внезапном  исчезновении Форда
Меркури говорили долго, но никто не знал, что могло  с ним случиться; однако
Порш по-прежнему посещал и  контролировал черный рынок. Всегда  был какой-то
запас  воды  или  консервов, хотя  эти запасы таяли,  и  Таунус  с инженером
пытались угадать, что  произойдет в тот день, когда уже не останется  денег,
которые можно будет отнести к Поршу. Подумывали даже о насильственных  мерах
-   предлагали   захватить   Порша   и  заставить   его   открыть   источник
продовольствия,  но  как  раз  в  эти дни  колонна продвинулась  на  большое
расстояние,  и руководители группы предпочли подождать  еще, избегнув  таким
образом риска испортить все. Инженера, которым в конце концов овладело почти
приятное  безразличие,  на  миг  взволновало  робкое  признание  девушки  из
"дофина", но,  подумав, он  решил, что никак не мог избежать  этого, и мысль
иметь  от нее сына  в конце концов показалась ему такой же естественной, как
вечернее распределение  продуктов или тайные вылазки к обочине  шоссе.  Даже
смерть старушки  из  "ситроена"  не  могла никого  удивить.  Пришлось  снова
поработать глубокой ночью, сидеть с мужем  и утешать его, ибо он отказывался
понимать случившееся. Двое из передней группы подрались, и Таунус должен был
выступить третейским судьей и как-то решить их спор. Все  совершилось вдруг,
без предварительного плана; главное началось тогда, когда уже никто этого не
ожидал,   и  самый  беззаботный  из  всех  первым   понял,   что  произошло.
Вскарабкавшись на  крышу  "симки", веселый часовой  подумал,  что  горизонт,
пожалуй,  как-то  изменился  (день  клонился  к  вечеру,  желтоватое  солнце
источало свой  скользящий скудный свет)  и что  метрах в пятистах, трехстах,
двухстах  происходит  что-то  неуловимое.  Он позвал  Четыреста  четвертого,
Четыреста  четвертый  сказал  что-то  Дофин, она  быстро перебралась в  свою
машину, Таунус, солдат и крестьянин уже бежали с  разных сторон,  а с  крыши
"симки" парень указывал вперед и бесконечно повторял радостную весть, словно
хотел  убедиться, что то,  что он  видит,  - правда;  затем послышался  шум,
оживление, что-то похожее  на тяжелое, но безудержное движение,  пробуждение
от  бесконечного  сна  и пробу  сил.  Таунус громко велел всем  вернуться  к
машинам; "болье", "ситроен",  "Фиат-600" и "де-сото" взяли с  места в едином
порыве.  Теперь  начинали  двигаться  "2НР", "таунус", "симка" и "ариан",  и
парень из "симки", гордый, как  победитель, обернулся к Четыреста четвертому
и  махал  ему рукой, пока "Пежо-404", "дофин", "2НР"  с монахинями и "DKW" в
свою очередь не тронулись с места. Однако всем хотелось знать, как долго это
продлится; Четыреста четвертый интересовался этим почти по инерции, стараясь
тем  временем  держаться на одной линии  с Дофин, и ободряюще  улыбался  ей.
Позади   уже   трогались  "фольксваген",   "каравелла",  "двести  третий"  и
"флорида", сначала на первой скорости,  затем на второй, бесконечно долго на
второй, но  уже не выключая мотора, как  бывало  столько раз, нога  уверенно
нажимает на акселератор, вот-вот можно перейти на третью скорость. Четыреста
четвертый протянул левую руку и встретил  руку Дофин, чуть коснулся кончиков
ее пальцев, увидел на ее лице улыбку надежды  и  неверия и  подумал, что они
скоро приедут в Париж  и вымоются, куда-нибудь пойдут вместе -  к нему или к
ней -  вымыться, поесть и  снова будут мыться,  мыться  до  бесконечности, и
есть, и  пить, а потом уже все прочее, спальня, обставленная как полагается,
и  ванная комната, и  мыльная пена, и бритье,  настоящее бритье,  и уборная,
обед и уборная, и простыни.
     Париж - отхожее место,  и две простыни, и струи горячей воды, стекающей
по  груди и ногам,  и маникюрные ножницы,  и  белое вино,  они выпьют белого
вина, прежде чем  поцеловаться  и почувствовать, что  оба пахнут  лавандой и
одеколоном, прежде чем познать друг друга по-настоящему, при сиянии дня,  на
чистых простынях, и снова  купаться играючи - любить друг друга, и купаться,
и пить,  и войти в парикмахерскую, войти в ванную, погладить рукой простыни,
и гладить друг друга на простынях, и любить  друг друга среди пены, лаванды,
разных  щеток и  щеточек, прежде  чем начать думать  о  том,  что  предстоит
делать,  о сыне, о  разных  разностях и  о  будущем, и все  это, если они не
задержатся, если колонна будет двигаться, - раз уж сейчас  нельзя перейти на
третью  скорость, пусть  по-прежнему  на  второй,  но  двигаться. Коснувшись
бампером   "симки",   Четыреста  четвертый  откинулся  на   спинку  сиденья,
почувствовал,  как  возрастает   скорость,  понял,   что  может   нажать  на
акселератор,  не боясь  наскочить  на "симку",  и  что "симка" нажимает,  не
опасаясь ударить  "болье", и что сзади идет "каравелла", и что скорость этих
машин все растет и растет, и что  можно, не опасаясь за мотор, переходить на
третью скорость, и рычаги - почти невероятно -  стоят на третьей скорости, и
ход  сделался мягким и все еще убыстрялся,  и Четыреста  четвертый  поглядел
нежным затуманенным  взглядом влево, отыскивая глаза Дофин. Естественно, что
при  такой скорости  параллельность  рядов  нарушилась, Дофин опередила  его
почти на метр, и Четыреста четвертый видел ее затылок и еле-еле профиль, как
раз  тогда,  когда  она оборачивалась, чтобы взглянуть  на  него,  и сделала
удивленный  жест,  заметив, что  Четыреста  четвертый  все  больше  отстает.
Стараясь   успокоить  ее  улыбкой,   Четыреста  четвертый   резко  нажал  на
акселератор,  но почти тут  же вынужден  был  затормозить,  так  как чуть не
наскочил на "симку", он коротко надавил гудок -- молодой человек из  "симки"
поглядел на него через  заднее стекло и жестом объяснил, что ничего не может
поделать, указывая левой рукой на "болье", прижавшееся к его машине. "Дофин"
шел на три метра впереди, рядом с "симкой", и девочка из  "двести третьего",
шедшая рядом с "четыреста четвертым", махала  руками  и показывала ему  свою
куклу.  Красное  пятно справа озадачило Четыреста  четвертого; вместо "2НР",
принадлежавшего  монахиням,  или   солдатского   "фольксвагена"   он  увидел
незнакомый  "шевроле",  и почти тотчас "шевроле" вырвался  вперед,  а за ним
"ланча" и "Рено-8". Слева  в паре с  ним шел "ситроен", постепенно  опережая
его  метр  за  метром,  но, прежде чем его  место  занял  "пежо",  Четыреста
четвертому  удалось разглядеть впереди "двести третий", который  заслонил от
него "дофина". Группа рассыпалась, она уже не существовала, "таунус", должно
быть, шел где-то на  два  десятка  метров впереди, за ним  "дофин", в  то же
время третий  ряд  слева отставал, потому  что вместо  знакомого "DKW" перед
глазами у Четыреста четвертого маячил задник старого черного  фургона, может
быть "ситроена"  или  "пежо".  Автомобили  мчались на  третьей  скорости, то
обгоняя друг друга, то отставая, в зависимости от ритма движения всего ряда,
а по сторонам  шоссе  бежали деревья, домики, окруженные туманом и вечерними
сумерками. Потом зажглись  красные огни, каждый включал их вслед за  впереди
идущим. Ночная тьма  стала  быстро сгущаться. Изредка звучали гудки, стрелки
спидометров  ползли все  выше,  некоторые  ряды шли  со скоростью  семьдесят
километров,  другие  -  шестьдесят  пять,  третьи  -  шестьдесят.  Четыреста
четвертый все  еще надеялся, что, то вырываясь вперед вместе со своим рядом,
то  отставая, он поравняется  в  конце  концов  с Дофин, но каждый следующий
момент  убеждал его  в  тщетности надежд -  ведь  группа  рассыпалась раз  и
навсегда, и больше не повторятся  ни привычные  встречи, ни ритуальный дележ
продуктов, ни  военные советы в машине Таунуса, ни ласки Дофин в безмятежном
покое  рассвета,  ни смех  детей, играющих со своими машинами,  ни монахиня,
перебирающая  четки.  Когда  зажглись  огни -  знак,  что "симка"  тормозит,
Четыреста  четвертый  сбавил  ход  с  нелепым  ощущением какой-то надежды и,
затормозив, выскочил из машины и бегом кинулся вперед. За "симкой" и "болье"
(сзади оставалась  "каравелла", но это его не  интересовало)  он не узнал ни
одной  машины;  через  незнакомые  стекла  с  удивлением,  а  может  быть  и
возмущением, глядели  на  него  чужие, ни разу  не встречавшиеся  ему  лица.
Гудели гудки, и Четыреста четвертый вынужден был вернуться к машине. Молодой
человек  из  "симки"  приветствовал  его дружеским  жестом, как  бы  выражая
понимание,  и  ободряюще  указал  в  сторону  Парижа.  Колонна  снова начала
двигаться,  сперва  несколько  минут  медленно,  а затем  так,  словно шоссе
окончательно освободилось. Слева  от  "четыреста четвертого" шел "таунус", и
на  какой-то момент инженеру  показалось,  что группа вновь собирается,  что
вновь налаживается порядок,  что можно двигаться вперед, ничего не разрушая.
Но "таунус" был зеленый,  а  за рулем сидела  женщина  в дымчатых очках,  не
мигая глядевшая  вперед.  Оставалось  лишь  отдаться  движению,  механически
приспособиться к скорости окружающих  машин,  не думать. В  "фольксвагене" у
солдата лежала  его кожаная куртка.  У  Таунуса - книга, которую он читал  в
первые дни.  Полупустой  пузырек  с  лавандой  - в  машине  у  монахинь.  Он
поглаживал правой рукой плюшевого мишку, которого  подарила ему Дофин вместо
амулета. Как  ни нелепо,  он  поймал  себя на мысли о  том, что  в  половине
десятого  будут  распределять  продукты и надо навестить  больных,  обсудить
обстановку с Таунусом и  крестьянином из "ариана", а потом настанет ночь, и,
Дофин  неслышно скользнет к нему в машину, взойдут  звезды или набегут тучи,
будет  жизнь. Да,  так  и  должно  быть,  невозможно,  чтобы  это  кончилось
навсегда. Может, солдату удастся достать немного  воды, которую за последние
часы почти всю  выпили; так или  иначе,  можно рассчитывать  на Порша,  если
заплатить ему, сколько он просит. А на радиоантенне яростно трепетал и бился
флажок  с  красным крестом,  и автомобили  мчались со  скоростью восемьдесят
километров в час к огням, которые все росли, расплывались,  и уже  никто  не
знал,  зачем нужна эта  бешеная скорость, зачем нужен этот стремительный бег
машин  в ночи среди  других,  незнакомых машин, и  никто  ничего не  знал  о
другом, все пристально смотрели вперед, только вперед.
 
 
     Примечания
 
     Арриго Бенедетти (р. 1910) - итальянский писатель, журналист.
     Фонтенбло -  город к югу от Парижа. Окрестности города  - места  отдыха
парижан.
     Милли-ля-Форэ  - город неподалеку  от Фонтенбло. В городе - церковь XII
века, часовня, расписанная Жаном Кокто (1889-1963).
     Орли  - пригород Парижа,  где  находится главный  аэропорт  французской
столицы.
     Гранадин - гранатовый сироп, густой сок.
     Въерзон - город в центральной части Франции (департамент Шер).
     Армагеддон  -  в христианстве:  последняя  битва между Богом  и  силами
Сатаны.
 
     1   Считается,  что  об  этих  оголтелых   автомобилистах  рассказывать
нечего... В самом деле, пробки на дорогах - любопытное зрелище, но не более.
Арриго Бенедетти, Л'Эспрессо, Рим (итал.)
 
     2 Понимаете, жена будет ужасно беспокоиться, черт побери (англ.).
 
 
 
 
В ином свете
 
 По  четвергам  репетиции  на  "Радио  Бельграно"  заканчивались  поздно
вечером, после чего Лемос обыкновенно зазывал меня к себе и, угощая чинзано,
строил планы будущих  постановок,  а я  должен был  выслушивать его,  мечтая
поскорей выбраться на улицу и век не вспоминать о радиотеатре. Но Лемос  был
модным автором и хорошо платил  за то немногое, к чему сводилось мое участие
в   его  программах,  где  я   исполнял  второстепенные   и,  как   правило,
малопривлекательные   роли.   Голос  у   тебя   что   надо,   хвалил  Лемос,
радиослушатель начинает  ненавидеть  тебя  после  первой  же  реплики, и,  в
сущности,  не   обязательно,  чтобы  ты   предавал  кого-нибудь  или  травил
стрихнином собственную мать: стоит тебе раскрыть рот, как половина Аргентины
уже мечтает поджарить тебя на медленном огне.
 Лусиана к этой половине не принадлежала. Как раз в тот день, когда  наш
премьер  Хорхе  Фуэнтес получил  после  заключительной  передачи  по  "Розам
бесчестья" две корзины любовных писем  и  белого барашка, присланного  некой
романтической помещицей из Тандиля, малыш  Мацца  вручил мне  первый лиловый
конверт от Лусианы. Привыкший к пустословию в  бессчетных его проявлениях, я
сунул  конверт в карман и спустился  в  кафе вместе с Хуаресом  Сельманом  и
Оливе  (после  триумфа "Роз" у  нас  выдалась неделя передышки, а  затем  мы
приступали  к  "Птице,  застигнутой бурей").  Нам  принесли  уже по  второму
мартини,  когда я  внезапно  вспомнил  о лиловом конверте  и  сообразил, что
письма-то и не прочел. Мне не хотелось распечатывать его при  всех, ведь  от
скуки люди рады прицепиться к чему угодно, а уж лиловый конверт - это просто
золотая  жила.  Поэтому  сначала я вернулся домой,  к  своей кошке -  ее  по
крайней мере такие вещи не  интересовали, - оделил  ее молоком и  ежедневной
порцией ласк и лишь после этого узнал о существовании Лусианы.
 Мне  не  нужна  Ваша  фотография,  писала  Лусиана,  и  не  важно,  что
"Симфония" и "Антенна" печатают портреты Мигеса и  Хорхе Фуэнтеса, Ваши же -
никогда, зато со мной всегда Ваш голос. Мне не важно,  что  все  относятся к
Вам с  антипатией  и презрением,  потому что Ваши  роли обманывают  всех,  -
напротив, это вселяет в меня надежду  на  то, что я единственная,  кто знает
правду: Вы страдаете, когда исполняете такие роли, Вы вкладываете в них свой
талант,  но я чувствую, что Вы  не  раскрываетесь до конца,  как  Мигес  или
Ракелита  Байлей,  ведь   Вы  так  непохожи  на  жестокого  принца  из  "Роз
бесчестья".  Но люди все  путают, они переносят  свою ненависть с принца  на
Вас, я уже поняла это по тете Поли и другим в  прошлом году, когда Вы играли
Вассилиса,  контрабандиста-убийцу.  Сегодня   мне  как-то  одиноко,  вот   и
захотелось написать  Вам. Возможно, я не единственная, кто  говорит  Вам  об
этом,  и  мне даже хочется,  чтобы было именно  так: хочется узнать, что и у
Вас,  несмотря  ни на  что, есть  поклонники. И в то же время я предпочла бы
быть той единственной, кто способен  разглядеть,  что  скрывается за  Вашими
ролями, за Вашим  голосом, кто уверен в том,  что  знает Вас настоящего, кто
восхищается Вами больше,  чем теми,  кому всегда достаются хорошие роли. Это
как с Шекспиром, я никогда никому об этом  не говорила, но, когда Вы сыграли
Яго,  он стал мне нравиться  больше, чем Отелло. Не считайте себя  обязанным
ответить мне, указываю свой адрес на случай, если Вы и в самом деле захотите
написать, но я и без  того буду чувствовать  себя счастливой от одной мысли,
что высказала Вам все это.
 Вечерело, почерк был размашист и  стремителен, кошка спала  на диванной
подушке,  наигравшись  с   лиловым  конвертом.   Со  времени  безвозвратного
исчезновения Бруны в  моем доме уже не готовили ужин, мы с кошкой обходились
консервами,  правда, мне полагались еще коньяк и трубка. В дни отдыха (перед
началом работы над ролью  в  "Птице, застигнутой бурей") я еще раз перечитал
письмо Лусианы, вовсе не думая  отвечать, потому что я как-никак актер, хотя
мне и  пишут в три года раз. Уважаемая Лусиана, писал я ей в пятницу вечером
перед кино, меня глубоко  взволновали Ваши  слова, и это  не вежливая фраза.
Какая  там  вежливая фраза,  я  писал  так,  будто эта  женщина,  которую  я
воображал  себе миниатюрной, с  каштановыми волосами  и  грустными  светлыми
глазами, сидела  напротив меня, а я говорил,  как меня взволновали ее слова.
Остальная  часть вышла более избитой, я не знал, что еще можно сказать после
слов правды, надо было чем-то заполнить страницу, две-три фразы с выражением
симпатии  и  благодарности,  Ваш  друг Тито Балькарсель. Еще одна  правдивая
строчка содержалась  в постскриптуме: рад, что Вы сообщили мне  свой  адрес,
было бы очень  грустно, если бы я  не имел  возможности написать Вам о своих
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1188 сек.